– Мне всегда нравилась эта песня, – говорит Эфраим, подталкивая меня бедром. Весь последний час он выступал в роли хозяина, бродил по лесопилке и приветствовал прибывающих. – Это старая шотландская баллада, которую волынщики и скрипачи играли, пока солдаты пили виски перед боем.
– Будем надеяться, что сегодня обойдется без боя, – говорю я. Взгляд мой уходит туда, где Сайрес кружит Долли в танце. Я не забыла, что случилось на прошлом балу.
Эфраим пожимает плечами.
– Ты же знаешь, как оно бывает. К концу вечера в ход частенько идут кулаки – после того, как молодежь несколько часов прикладывалась к этому гадкому сидру.
– Такое бывает, только когда один парень считает, что другой больше положенного танцевал с красивой девушкой. В таком случае я бы ставила на Барнабаса. Я видела его кулаки в деле.
– Пока что Долли танцевала только с братьями. Ему еще не с чего ревновать.
В воздухе стоит облако тонких, похожих на порошок опилок. Его взбили, кружась и танцуя, двигаясь в такт песне, ноги шестидесяти парней и девушек. Чудесный хаос – на лесопилке пахнет пылью и древесным дымом, радостью и по́том, виски и яблочным сидром. А еще спариванием. Не собственно сексом – это совсем другая вещь, хотя никто из присутствующих здесь родителей не глуп настолько, чтобы считать, что подобного не может случиться, – а поиском пары, ритуалом, общим для всех видов. Флиртом. Позерством. Выбором. Танцами. Случайным поцелуем, украденным в темноте, вдали от бдительных взглядов. Это древний запах. Как запах земли и спелого плода. Как запах человечества на самом его глубоком, изначальном уровне.
«Мир должен быть населен людьми!» – удачно заметил Бенедикт в «Много шума из ничего». Уже за одну эту фразу я предпочитаю эту пьесу Шекспира всем другим, а остальная часть его монолога о добродетелях Беатрисы только подкрепляет мое мнение. Так что неудивительно, что на лесопилке пятнадцать родителей – они стоят у стен или сидят наверху, попивая сидр, эль или виски и внимательно следя за детьми внизу.
После пятой песни Барнабас устает, и танцоры делают перерыв. Они наливают себе выпить и подходят к столу, чтобы чего-нибудь съесть. Джон Коуэн, молодой подмастерье кузнеца, пробирается сквозь толпу и протягивает руку за скрипкой. Он сегодня вечером пришел с Кэтрин Поллард и танцевал с ней начиная с первой песни. Я перевожу взгляд на Эбигейл, которая с интересом наблюдает за ними. У нее более утонченные вкусы, чем у большинства собравшихся, и она держит в руках кружку подогретого вина. Эбигейл приглядывает сегодня не только за Джоном Коуэном, но и за Мозесом. Он не явился на бал рука об руку с Ханной, поскольку бал у нас, но весь вечер от нее не отходит.
– Нелегко, правда? – спрашиваю я, поднимаясь на второй этаж, где стоит, прислонившись к перилам, Эбигейл.
– Что?
– Приглядывать за двумя сразу.
– На то Господь и дал мне два глаза, – говорит она с ухмылкой. – Вот тебя мне жалко.
– Почему?
– У тебя тут четверо взрослых детей, а глаз, чтобы за ними приглядывать, вдвое меньше.
– Эфраим тоже тут.
– Ну, он-то, как обычно, смотрит только на тебя.
Эбигейл не ошибается. Я чувствую тепло взгляда мужа, расхаживающего по лесопилке, а когда перевожу на него взгляд, он сразу приветствует меня улыбкой.
На другом конце комнаты Барнабас что-то шепчет Джону Коуэну. Тот похож на музыканта не больше, чем я на пирата, но залезает на пень, с удивительной нежностью опускает смычок на струны и начинает играть. Мелодия, вылетающая из-под его смычка, такая же чудесная, как та, которую Барнабас доиграл несколько минут назад, хотя и помедленнее темпом.
Всего через несколько нот я узнаю «Виски на завтрак». Отец как-то сказал мне, что это песня про тех, кто не спал всю ночь и в буквальном смысле успевал выпить виски до завтрака. И, судя по решительному взгляду Барнабаса, я вижу, что он не просто так попросил ее сыграть. Он разминает пальцы, обходя помещение по краю и двигаясь в сторону Долли. Она сияет, когда видит его.
И вот приглашение.
Барнабас кланяется и протягивает ей руку.
Долли делает реверанс и принимает ее.
А потом они исчезают в толпе танцующих – ее рука обнимает его за шею, его рука у нее на талии.
Умный мальчик, думаю я.
Понаблюдав с минуту за тем, как они танцуют, я отхожу от Эбигейл и возвращаюсь на первый этаж. Встаю у широких двойных дверей, надеясь, что сквозняк поможет мне остыть. Когда Эфраим подкрадывается ко мне и целует пониже уха, я вздрагиваю, а он смеется, и я прижимаюсь к нему.
– А ведь много времени прошло, – говорю я.
– С каких пор?
– С тех пор, как у нас последний раз были танцы.
– Хм-м. – Он прижимает подбородок к моему виску. – Наверное, это было, когда за Люси ухаживал тот парень, Таун.
