– Узнай, как ее зовут. – Элспет, наверное, почувствовала мое недоумение, потому что добавила: – Первое и самое важное при родах – это спросить, как зовут женщину. Если ты собираешься касаться ее тела, она должна тебе доверять. А как она сможет это сделать, если ты даже имени ее не знаешь, а тебе при этом придется к концу дела трогать ее не только снаружи.
– Меня зовут Марта Баллард, – сказала я девушке. Я чувствовала себя глупо, будто я ребенок, стоящий перед сердитой учительницей, но все равно это сделала. – А тебя?
Я видела, что она колеблется, будто назвать свое имя для нее означало полностью сдаться, отдаться нашим заботам. Но тут ее накрыло еще одной схваткой, хуже прежней, и через несколько секунд, когда та прошла, девушка сказала:
– Трифена. Меня зовут Трифена Хартвелл.
Элспет кивнула.
– Хорошо. Теперь дай мне саквояж. Он в ногах кровати. Я тебе скажу, для чего предназначена каждая вещь в нем, и ты будешь делать с ними ровно то, что я скажу. И вот что, Марта.
– Да?
– К концу этой ночи ты будешь точно знать, действительно ли повивальное дело твое призвание. – Светлые водянистые глаза словно впились в меня взглядом. – Или нет.
Коль слезы есть, готовься их пролить.
Я заканчиваю запись в дневнике за вчера, пока Эфраим читает письма. Всего их три – одно его собственным почерком, – и я слышу, как бумаги шелестят у него в руках, пока записываю подробности о родах Элизы Роббинс.
Я, конечно, узнала почерк Эфраима на конверте. Эти четкие изящные линии ни с чем не спутаешь – то, как верхний хвостик каждого d загибается налево, образуя идеальную полупетлю над буквой. Единственная тайна состояла в том, как съемка местности, выполненная моим мужем почти двенадцать лет назад, оказалась в седельной сумке мертвеца.
Эфраим, конечно, хотел услышать все подробности – где я была, что делала, не говоря уже о том, как выбралась из сарая. Он хотел все узнать сразу, но, уставшая и замерзшая, я пообещала непременно все ему рассказать – утром.
А теперь я постукиваю пером о маленькую оловянную тарелочку, чтобы стряхнуть остатки чернил, и отодвигаю дневник. Я поворачиваюсь к Эфраиму. Жду.
– Но, – Эфраим роняет письмо на колени и поднимает на меня ошеломленный взгляд, – тут говорится…
– Я знаю, что там написано.
– Они же не могут.
– Очевидно, могут. С этим заверенным заявлением от Норта.
Эфраим методично складывает каждое письмо и убирает обратно в конверт. Кусочки восковой печати обламываются и падают на пол, но он этого не замечает. Он похлопывает письмами по бедру, потом встает и начинает ходить взад-вперед.
– Это уведомление о выселении.
– Да, я его читала.
Я его прочитала. Утром, после того, как оделась, но до того, как вышла из комнаты, я села на край кровати и прочла все письма из сумки Бёрджеса: съемку наших восьмидесяти акров, выполненную Эфраимом почти двенадцать лет назад, с подробным описанием недвижимости; заверенное письмо «Кеннебекским собственникам» от Джозефа Норта с утверждением, что семья Баллардов не выполнила третье требование для получения прав на эту недвижимость; и ответ от «Собственников» с заявлением, что права Баллардов на аренду тем самым отменяются и, как и рекомендовал Норт, передаются капитану Джошуа Бёрджесу.
Еще придется объяснить мужу то, почему и как я вчера принесла седельную сумку. Он пока не спрашивал, так что я и не пробовала объяснять.
– Но это же вранье. Все, что он написал в этом письме, очевидное вранье. Мы исполнили все условия.
– Третье, строго говоря, не исполнили.
– Только потому, что двенадцать лет нашей жизни на этом участке исполнится в следующем месяце. Но мы определенно проживали здесь постоянно! Мы можем предоставить сотни свидетелей.
