Не всё было так просто в те времена, которые и я застал. В СССР семидесятых годов на уровне идеологии и пропаганды повсюду был утверждён атеизм. Но в среде образованной интеллигенции, творческой элиты и богемы интересоваться религией, православием – было модно. Это считалось фрондой, андеграундным хобби. Ездили и по святым местам, по монастырям: Нагибин в своём дневнике описывает множество таких путешествий.
Никуда не делись и русофилы, патриоты, знатоки и защитники русской старины: тот же Валентин Иванов, академики Лихачёв и Рыбаков, художник Глазунов, поэты Станислав Куняев, Олег Чухонцев – по сути, в той или иной степени, русские националисты, они себя таковыми объявить не могли или не хотели; многие были членами КПСС; они не считали себя и верующими православными христианами, а русское православие рассматривали как уникальный культурный и исторический феномен. Это – наиболее верная позиция и до сего дня.
Писатель Владимир Солоухин разыскивал и собирал иконы, написал об этом роман «Чёрные доски». Собирать иконы было модно и престижно, появились и западные коллекционеры русских икон, появилась и контрабанда. Причём мода на русские иконы держалась долго. В 1996 году в Лефортовской тюрьме я сидел в одной камере с человеком по фамилии Эренбург: он обвинялся в контрабанде икон, имеющих музейную ценность.
Протаскивать религиозные, библейские, христианские мотивы в произведения литературы, живописи, кинематографа было почти невозможно. Те, кому удавалось это сделать, считались героями. Тарковский использовал в своих фильмах библейские символы – горящий куст, хождение по воде, – и это ошеломляло. Художник Глазунов сделал себе имя на работах, использующих православную тематику.
Славянофилам противостояли столь же сильные западники, технократы, «горожане», талантливые, обаятельные, остроумные, шикарные. Лучшие из них – братья Стругацкие и Василий Аксёнов. Седая старина их не интересовала, они писали о сегодняшнем дне либо о будущем, и завоевали сердца молодёжи. В их книгах нет ни веры, ни религии, а есть жизнелюбие и наслаждение плодами прогресса. Разумеется, и западники-либералы были фрондой по отношению к советской власти. Уж так была устроена советская власть в последние свои двадцать лет, что умудрилась настроить против себя и славянофилов, и западников, всех талантливых, а подкармливала – только самых серых и услужливых, что выразилось в афоризме Стругацких: «Я боюсь тьмы, потому что во тьме все одинаково серые» (написано в 1962 году). При этом братья-фантасты в первом периоде своего творчества явно верили в коммунизм: в то, что человека можно переделать из жлоба – в коммунара.
Однако наиболее мощные фигуры русской культуры семидесятых занимали центристские позиции, поднимаясь над дискуссией – каждый по-своему.
Высоцкий – национальный поэт до последнего хряща, но славянофилом его не назовёт ни один дурак. «Ни церковь, ни кабак – ничего не свято».
Бродский – полагал себя античной фигурой, то есть по сути был язычником (да, так). Высланный из СССР, он потом не сказал о своей стране ни одного плохого слова – даровал обидчикам христианское прощение.
Тарковский – вроде бы «западник», но создатель фильма «Андрей Рублёв», основополагающего для русской цивилизации второй половины ХХ века.
Лимонов – и западник, и русский националист, одновременно и тоталитарный, и абсолютно свободный.
Посмотрим на этих четверых – и увидим, что они повсюду невыносимо противоречивы, но силой характера, ума и таланта – могли снять любое противоречие. Высоцкий мог выдать: «Да, у меня француженка жена, но русского она происхожденья». И невинный простецкий юмор этой фразы приводил слушателя к прощению, к снятию противоречия.
Высоцкий, Довлатов, Аксёнов, Алешковский подпитывались от традиций смеховой, карнавальной культуры, а смех – противоположен лжи и снимает любой конфликт. Смех есть главный враг лжи, любого вранья. Шут всегда говорит правду, для этого он и нужен. Как не стоит село без праведника, так не стоит царство без шута.
Писатели Леонид Леонов и Юрий Нагибин, кинорежиссёр Алексей Герман, – наоборот, подпитывались от мизантропии, от нелюбви к человеку, но их нелюбовь есть та же любовь, только с обратным знаком. Более всех любят людей – именно мизантропы; однако не все, а лишь самые талантливые.
В позднем Советском Союзе семидесятых годов все эти совершенно разные люди не имели возможности спорить меж собой. В числе других запретов, ограничивающих свободу человека, был и запрет на дискуссии. Нельзя было спорить ни с марксизмом-ленинизмом, ни с научным атеизмом. Запрет на дискуссии породил эффект фиги в кармане. То, что нельзя было говорить вслух, – произносилось в уме.
Появились уникальные – очень умные – читатели, слушатели и зрители, умеющие вычитывать между строк, видеть фигу спрятанную, тайную; видеть протест в намёке.
