В России – по-другому. В православии возможно только литургическое общение пастыря и паствы: то есть, в процессе богослужения либо свершения таинства. Есть у нас и свои подлинные златоусты – например, протоиерей Владимир Вигилянский. Но православная церковь не превращает разговор о Боге и вере – в шоу.
В русской литературе староверы – и крестьяне, и купцы, – подробно описаны в романах П.И.Мельникова (Андрея Печерского) «В лесах» (1871–1874) и «На горах» (1875–1881). По крайней мере, так считается. Но сама судьба Мельникова (и его романов) доказывает, что к середине XIX века староверы давно ушли в тайный мир.
Мельников, во-первых, сам не был старовером. Во-вторых, не был ни крестьянином, ни купцом: родился хотя и в бедной, но дворянской семье, получил хорошее образование. Наконец, самое поразительное: Мельников служил чиновником по особым поручениям и занимался как раз искоренением старообрядчества в Нижегородской губернии – искал и громил спрятанные по лесам скиты, преследовал распространителей старообрядческой литературы. Но вдруг рука потянулась к перу – и Мельников стал описывать жизнь нижегородских старообрядцев.
Деревня у него – это рай на земле, молочные реки, кисельные берега. Пейзанство в чистом виде. Сейчас читать Мельникова-Печерского можно только по необходимости: пишет он плохо и злоупотребляет архаической лексикой.
Печатался он в журнале «Русский вестник» (как и Толстой, Достоевский, Тургенев, Лесков). И платили Мельникову-Печерскому, как и прочим, полистно, что стимулировало писателей – не всех, но самых бедных и решительных – к многословию, надуванию объёма: всё лишнее не только не выкидывалось, но умножалось.
Именно Мельников ввёл в литературный оборот эпитет «кондовый»: на первых двух страницах романа «В лесах» это слово употреблено три раза.
Мельников употребляет определение «изувер» в его первом значении: религиозный фанатик. И сообщает, что изуверов среди заволжских старообрядцев было мало.
Эпопеи Мельникова имели успех у публики, но критики их всерьёз не воспринимали. Мельников был усердным – но лишённым вкуса. За ним заслуженно закрепилась слава «бытописателя».
У него есть множество интересных деталей касательно экономики заволжских старообрядцев, есть меткие и важные наблюдения, например: «Раскол бабами держится, и в этом деле баба голова». Но в целом проход в тайный мир остался для Мельникова закрытым. Некрасов, его современник, описал совсем другое русское крестьянство.
Парадоксально, но романы Мельникова сослужили старообрядцам хорошую службу. Старообрядцы хотели спрятаться – и Мельников им помог: вместо настоящих – создал придуманных, приукрашенных, сусальных. А настоящие так и остались в тени.
Мельников двигался в русле модной в те времена русофильской теории о «народе-богоносце», несущем внутри себя свою правду. Но Мельников действовал столь простодушно и неумело, что положил начало последующим насмешкам над этой правдой со стороны интеллигенции: эту русофильскую правду так теперь и называют, с дежурной иронией – «сермяжной», «исконно-посконной».
Только ленивый не оттоптался над этой кондовой сермягой – а началось всё с Мельникова, желавшего увековечить терпение, трудолюбие, сердечность и чистоту души русского крестьянина.
От Мельникова-Печерского, от его приукрашенных заволжских старообрядцев родилась в русской литературе крепкая традиция. Писатели – русофилы, славянофилы, почвенники – как правило, добрые, высоконравственные, но скучные, унылые, тяжёлые, засупоненные, инда взопревшие; либо лишённые вкуса, либо имеющие большие проблемы со вкусом. А также с юмором, а также и с сюжетосложением.
А либералы-западники – наоборот, сплошь блестящие остроумцы, шикарные, интересные, весёлые. Злоязыкие бунтари. И вкус у них есть; не у всех, но у лучших.
Эта традиция существует только в литературе. В классической музыке славянофилы Мусоргский, Глинка, Римский-Корсаков, Стравинский – сплошь глыбы. В живописи славянофилы Нестеров, Васнецов, Билибин – великолепны.
В литературе же – как погнал Мельников-Печерский свою кондовую, справную телегу, так она и ехала, взопрев донельзя, до новейших времён, – когда мы вдруг с удивлением обнаружили, что крестьянство, в его обычном понимании, исчезло.
Аграрные технологии серьёзно усовершенствованы, сельское хозяйство интенсифицировано. Вместо крестьян у нас теперь фермеры. Голод побеждён, Россия экспортирует и зерно, и минеральные удобрения. Мясо, молоко и масло есть – а сермяжной правды, наоборот, нет, и до сих пор непонятно: была ли она?
Даже лучшие «деревенщики» – Распутин, Белов, Абрамов – описывали крестьянский труд главным образом в связи с катастрофой советской деревни, с её концом, составляли хронику смерти: патриархальное есть, но уходит. Оно было, но скоро его не будет.
