Меня пожирали амбиции. Я полагал, что если опубликую рукопись деда, то уроню свой масштаб, и критики скажут: «Глядите, Рубанов кончился, ему не о чем больше писать, он публикует мемуары родственников».
Прошло ещё пятнадцать лет. Я кое-чего достиг в направлении художественной автобиографии, сочинил романы и сборники рассказов, гордо объявил себя последователем Лимонова и Довлатова. Но однажды рамки автофикшн показались мне тесными. Я оказался вовлечён в написание киносценариев на темы древней и новейшей истории России, и выпустил два романа на те же темы. Я советовался со многими профессиональными историками, и они сказали мне: «В исторической науке главное – обнаружить уникальное свидетельство; воспоминания очевидцев, особенно подробные и литературно оформленные, имеют такую же значительную, первостепенную ценность, как и архивные документы». На основе рукописи вашего деда, сказали мне историки, можно написать серьёзную монографию или диссертацию.
Но и тогда я не очень понимал, что делать с рукописью деда Константина, – пока не наступил 2020-й, год 400-летнего юбилея Аввакума, и я не загорелся идеей создать большой документальный фильм о нём. Когда стало ясно, что с фильмом ничего не получится, – остался только один вариант: написать книгу. Тут-то пригодилась и рукопись деда: село, где он родился и вырос, основали бежавшие от преследования властей старообрядцы, и спустя столетия те места в глухих лесах Нижегородской области ещё сохраняли тот старообрядческий дух, местные жители хранили старую веру и уклад жизни.
Но книгу об Аввакуме я писать – побаивался: ответственность слишком велика.
Помогла мне – Аглая Набатникова, кинорежиссёр, писатель и моя единомышленница. Именно она подсказала формат. Не пиши книгу про раскол, не пиши про Аввакума, сказала она мне. Такие книги уже есть. Напиши – комментарий к книге самого Аввакума. Не пиши – про него; пиши, отталкиваясь от него.
«Юкио Мисима, – сказала мне Аглая, – написал “Хагакурэ нюмон”, комментарий к “Хагакурэ”, средневековой “Книге самурая”. Так же и ты, взяв пример с Мисимы, можешь написать свой “Аввакум нюмон”, свой комментарий к книге Аввакума, потому что его книга – и есть наша русская “книга самурая”, наша “Хагакурэ”. Общее между этими книгами есть, общее – в главном: обе книги суть учебники стойкости, твёрдости, непоколебимости духа».
Между тем, первоначальные тексты «Хагакурэ» составил японский самурай Ямамото Цунэтомо, родившийся в 1659 году: современник Аввакума. В год смерти Аввакума японскому воину Цунэтомо было 23 года. Его «Хагакурэ» появилось на свет в 1712 году. И выходит так, что «Хагакаурэ» и «Житие протопопа Аввакума» созданы примерно в один и тот же исторический период: русский протопоп сделал это всего на 30 лет раньше японского воина (который, кстати, на склоне лет стал отшельником и монахом).
Принадлежа к разным кастам, разным культурам, разным народам и расам, японский воин и русский священник почти одновременно создали одинаковые книги: о том, что служение есть наивысшая доблесть, о том, что смерть не обрезает жизнь, но становится её венцом и важным фактом посмертной биографии человека.
Как ты жил – важно. Но как ты умер – столь же важно.
В этом смысле смерть как факт и обстоятельство становится частью прожитой жизни, и, таким образом, логически смерть сама себя отменяет, соединяясь с жизнью.
Написание любой книги, создание фильма, спектакля, симфонии, песни, танца, скульптуры – прежде всего требует ключа, особенного художественного способа высказывания. Как рассказывать, для кого, каким языком, в какой форме, насколько подробно? Поиск ключа к повествованию – исходный момент для начала работы. Аглая Набатникова дала мне ключ, им я открыл дверь, ранее запертую.
Очень кратко, сберегая время и внимание читателя, мне следует сообщить, кто таков был мой дед Константин Васильевич Рубанов.
Родившись в 1911 году в старообрядческой деревне, в заволжских лесах, революционные потрясения в стране он пережил, будучи подростком и юношей. В начале тридцатых он перебрался в Москву и поступил на исторический факультет Московского университета.
В 1934 году, в день убийства Сергея Кирова, они с однокурсниками, ничего не зная о свершившейся трагедии, устроили в общежитии вечеринку. На них донесли, ОГПУ изучило анкету деда – и оказалось, что он скрыл своё кулацкое происхождение: семья в конце двадцатых была раскулачена, его мать получила статус «лишенки» – её лишили гражданских прав, она не могла избирать и быть избранной. Самой ей этот статус никак не мешал – но сыну очень повредил. Деда исключили из Университета, и клеймо кулацкого сына, сына лишенки, преследовало его все тридцатые годы.
Далее дед жил в Москве и работал на стройках. Воевал в финскую кампанию, затем в Великую Отечественную. Боевых наград не имел. Был ранен, контужен и комиссован. После войны работал директором детских домов.
