Дзержинский прибыл в отряд Попова. Он обнаружил там представительный слет верхушки эсеров и… был арестован: «Меня окружили со всех сторон. Саблин, приведший 50 матросов из соседней комнаты, при помощи Прошьяна (который схватил меня за руки) обезоружил меня» (253). Собственно, именно в этот момент социалисты-революционеры перешли рубикон и бросили открытый вызов своим бывшим союзникам. Возможно, что и не Свердлов был дирижером июльского кризиса, но арест Дзержинского был именно тем результатом, которого Яков Михайлович стремился достигнуть.
Убийство фон Мирбаха, арест Дзержинского — руководство левых эсеров было отнюдь не новичками в борьбе за власть. Они осознавали, что вольно или невольно точка невозврата пройдена. А потому эти события стали сигналом к восстанию левых эсеров. Попытка перехватить власть и обезопасить себя от большевиков сводилась к перевербовке вооруженных отрядов. Вот как те события описывали сами мятежники: «В наиболее надежные совнаркомовские части — латышские полки — отправлены были воззвания ЦК ПЛСР латышским стрелкам — письменное заявление полковых комитетов…
…В расположенные неподалеку Покровские казармы отправились для агитации Черепанов и Фишман…
…Небольшой отряд без сопротивления занял телеграф. Прошьян, под охраной нескольких десятков матросов, арестовал находившихся там комиссаров-большевиков и отправил составленные ЦК партии телеграммы: „Всякие депеши за подписью Ленина, Троцкого и Свердлова задерживать, признавая их вредными для советской власти вообще и правящей в настоящее время партии левых социалистов-революционеров в частности“» (256).
Узник левых эсеров, беспомощный в тот момент председатель ВЧК Дзержинский, констатировал, что на стороне мятежников были готовы выступить наиболее боеспособные части. Складывалась возможность опрокинуть не устоявшуюся еще власть большевиков одним решительным ударом: «Черепанов и Саблин с триумфом сказали: Муравьев идет к нам в Москву, латыши 1-го стрелкового полка с нами; с нами Покровские казармы, с нами весь отряд Венглинского, с нами авиационные части; Замоскворечье все за нами. Все рабочие и красноармейцы Москвы идут с нами» (253).
В это время делегаты V съезда Советов находились в недоумении. Президиум был почти пуст. Заседание не начиналось. Константин Паустовский, обсуждавший с десятком коллег-репортеров затянувшуюся паузу, вдруг увидел внезапное оживление в толпе: «Стуча каблуками, к рампе подбежала женщина в черном платье. Алая гвоздика была приколота к ее корсажу.
Женщина сжимала в руке маленький стальной браунинг. Она высоко подняла его над головой, застучала каблуками и пронзительно закричала:
— Да здравствует восстание!
Зал ответил ей таким же криком:
— Да здравствует восстание!
Женщина эта была известная эсерка Маруся Спиридонова» (250).
Казалось бы, большевики потерпели публичный и безоговорочный крах. Власть выбили из их рук более дерзкие и удачливые конкуренты. Вот он, один из лидеров коммунистов, «черный дьявол» Яков Свердлов собственной персоной — беззащитный и растерянный. Куда ему деваться, кроме как капитулировать? И только его секретарь, Елизавета Драбкина, знала о том, что Яков Михайлович и не помышлял сдаваться в этот момент: «Моей обязанностью было принимать срочные пакеты, которые могли быть доставлены, и передавать их в президиум.
В одних сообщалось о подробностях убийства Мирбаха; в других — об аресте Дзержинского; в третьих — донесения о сосредоточении частей Красной Армии.
Яков Михайлович сунул мне записочку, чтобы я передавала пакеты только ему, и притом понезаметнее. Он читал их уголком глаза.
Члены президиума — большевики то наклонялись к Свердлову, то переговаривались между собой. Иногда один из них вставал, отходил в глубину сцены, потом возвращался» (246).
Никто даже не заподозрил, что Свердлов, спокойно сидя за столом президиума на сцене Большого театра, организовывал массовый арест всей фракции левых эсеров прямо у них на глазах. Станиславский сказал бы: «Верю!» Собственно, в свой триумф и поражение коммунистов поверили сотни заговорщиков: «Пока продолжаются дискуссии, выдвигаются все новые предположения, понемногу, под предлогом заседаний различных фракций, интернационалисты, большевики, все партии, кроме левых эсеров, вызываются из зала. К восьми часам вечера в зале, не считая нескольких журналистов, остаются только делегаты левых эсеров и их сторонники. Хочу выйти. Театр окружен красногвардейцами. Выходы охраняются. Мы — пленники» (230).
Михаил (Моисей) Гайсинский — в будущем преподаватель спецвузов в системе ОГПУ и Наркомата обороны, профессор марксизма-ленинизма — отмечал, что в подавлении мятежа левых эсеров важную роль сыграл Свердлов: «В дни левоэсеровского мятежа т. Свердлов проявляет обычную для него революционную инициативу. По имеющимся сведениям, ему принадлежит чрезвычайно важный маневр в отношении к левоэсеровской фракции съезда, когда она была неожиданно арестована в помещении съезда при попытке устроить цитадель из помещения съезда советов» (257).
