Но всего этого Яков долгое время не знал. Письма от родных задерживало следствие. Клерки скрупулезно искали малейшие зацепки, могущие дать им нить к связям и доказательствам. Вполне вероятно, пытка неизвестностью судьбы семьи была отдельным инструментом воздействия на подследственного, хотя и незаконным, но оттого не менее эффективным. Тем удивительнее неувядающий оптимизм Свердлова. Упорный беглец, пробыв два месяца едва на свободе, арестован. Его определенно предали, предал кто-то из близких ему людей. Он оторван от главного дела своей жизни, от того захватывающего момента, когда наконец удалось добиться впечатляющего успеха. Ему светит суровое наказание — хуже, чем по предыдущим приговорам. Его многострадальная жена и сынишка сейчас томятся в застенках, и неизвестно, как долго их будут мучать. Им лишь несколько часов дали на то, чтобы разделить радость ожидания второго ребенка, а теперь будущее не родившегося еще существа — туманно и тревожно. Этот страшный груз Яков словно бы не замечает.
Свердлов демонстрирует несгибаемый дух. На сей раз даже не тюремщикам — чего на них тратить время. Он пишет друзьям — людям, способным понять его образ мышления, оценить и разделить мощь человеческого жизнелюбия: «Жизнь моя довольно богата. Если же добавить ко всему „силу духа“, дающую возможность чуть ли не в любой момент переноситься в наиболее желательный пункт земного шара, то я иногда и с друзьями беседую. Хорошо, Лидия Ивановна, жить на свете! И дочери своей должны сие внушить. Жизнь так многообразна, так интересна, глубока, что нет возможности исчерпать ее. При самой высшей интенсивности переживаний можно схватить лишь небольшую частицу. И надо стремиться к тому лишь, чтобы эта частица была возможно большей, интересной…»
Как видим, Яков все продолжал бороться с мрачным подростковым упадничеством у юной Киры, даже из тюрьмы мотивируя девчонку держать по жизни нос кверху. И ей он честно писал, что и сам порой поддается пессимизму, но временное отступление не означает поражения, пока ты сам не сдашься: «Он говорил о неизбежных жизненных трудностях, о том, что в его сердце тоже порой закрадывается „грусть-тоска“. Но обо всем этом он говорил как о чем-то временном, преходящем, над чем господствует „научная уверенность в неизбежности победы гармоничной жизни“. Словами „гармоничная жизнь“ он называл социалистическую революцию, о которой в то время нельзя было писать открыто» (165).
У Свердлова наготове имелся проверенный рецепт — как с пользой коротать в тюрьме сколь угодно затяжное следствие. Он снова садится с завидным прилежанием за немецкий и французский. Об этом он упоминает в письме заочному знакомому — Винцасу Мицкявичюсу-Капсукасу, отсидевшему шесть лет и ожидавшему во Владимирской каторжной тюрьме амнистии по случаю трехсотлетия дома Романовых: «нашему брату необходимо знание трех, по крайней мере, иностранных языков». А Александру Эгон-Бессеру он шлет просьбу выслать книг: «Есть у меня французские, немецкие книги. Но не только учебой в буквальном смысле занимаюсь, пополняю и общие знания… Побывал у меня Шелли, Верхарн, Верлен, Эдгар По, Бодлер, Кальдерон… Перечитываю частенько Гейне, он у меня в подлиннике…» (165)
Донесение департамента полиции Енисейскому губернатору об аресте и высылке Я. М. Свердлова в Туруханский край Енисейской губернии. 19 апреля 1913 года. Подлинник
[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 100. Л. 1–1 об]
Близкая подруга Крупской, «хранитель традиций партии», по уважительному определению Ольминского, и будущая руководитель секретариата Свердлова — Елена Стасова по прозвищу Гуща именно своего шефа называла примером подлинного совершенного революционера: «Перечислить все аресты и ссылки Якова Михайловича более чем трудно — столько раз он им подвергался. Каждый вынужденный перерыв в партийной работе Яков Михайлович использовал для пополнения своих знаний. В тюрьмах Яков Михайлович изучил иностранные языки, политическую экономию, математику. Все прочитанное он конспектировал, делал выписки. Память у него была отличная, а записанное он часто помнил наизусть. Читал он в тюрьме без конца, так что тюремный день у него был большой, спал он не больше пяти-шести часов в сутки. В тюрьмах и на воле Яков Михайлович выковывал из себя профессионального революционера. Попав в тюрьму или ссылку, Яков Михайлович всегда стремился поскорее вернуться к партийной работе, сразу же думая о побеге. Относительно того, где Яков Михайлович сидел и куда он ссылался, можно было бы написать отдельную брошюру, тем более что большинство его ссылок кончалось побегом и возвращением к партийной работе» (170).
