Ловкий провокатор умудрился даже бросить тень подозрений на свою жертву. О Джугашвили поползли глухие слухи, что он сам связан с охранкой. Отголоски этой истории тянулись за Сталиным всю его жизнь. Об этом, например, после разоблачения культа личности вспоминал Никита Хрущев, якобы Сталин в личной беседе сокрушался: «И на меня, дескать, есть показания, что тоже имею какое-то темное пятно в своей революционной биографии… Поясню, о чем шла речь. Тогда хоть и глухо, но бродили все-таки слухи, что Сталин сотрудничал в старое время с царской охранкой и что его побеги из тюрем (а он предпринял несколько побегов) были подстроены сверху, потому что невозможно было сделать столько удачных побегов. Сталин не уточнял, на что намекал, когда разговаривал со мной, но я полагаю, что эти слухи до него как-то доходили. Он мне о них не сказал, а просто заявил, что чекисты сами подбрасывают фальшивые материалы» (173, 174).
В Монастырское Иосиф Джугашвили прибыл одновременно с радостным для Якова Свердлова известием — в середине июля у него родилась дочь. Счастливый отец своим громоподобным басом провозгласил на всю пристань: «Назову мою малышку Верушкой!» Сложно сказать, было ли это импульсивным решением услышавшего вдохновляющую весть родителя, или же Свердлов давно заготовил это имя на случай рождения дочки.
В Туруханском крае собралась тогда весьма представительная и примечательная компания. К пожизненной ссылке в Сибирь был приговорен член ЦК РСДРП Сурен Спандарян. Пятью годами раньше он входил в состав Бакинского комитета, которым тогда руководил Джугашвили. В Баку товарищ Тимофей, как называли Спандаряна подпольщики, был членом редколлегий газеты Союза нефтепромышленных рабочих «Гудок» и нелегального издания «Бакинский пролетарий», а затем и «Бакинский рабочий». За год до этой встречи товарищ Тимофей был арестован с прокламацией «За партию», написанной Джугашвили, но ее автором полиция объявила Спандаряна, и тот лидера не выдал. Коба и Тимофей были очень рады видеть друг друга. Спандарян до самой своей смерти в 1916 году был одним из тех немногих, кого Сталин мог называть другом (175). В ссылке Спандарян находился со своей гражданской женой Верой Швейцер, которая тоже была активной большевичкой: «Коба при встрече улыбался, и по нему видно было, насколько он рад меня видеть, но все время я чувствовал, что он о чем-то молчит» (171).
О чем же молчал соратник Спандаряна? Мы можем только догадываться. Возможно, Сталин молчал о том, что наверняка знал — их со Свердловым руководство партии будет пытаться вытащить. Пусть Спандарян был членом ЦК, пускай он был его настоящим другом, но Коба не собирался даже обсуждать с Тимофеем план побега, не говоря уже о том, чтобы пригласить его бежать вместе. В отличие от компанейского Свердлова, Сталин знал точно — енисейский Боливар вынесет лишь двоих. И он не ошибался. Когда еще Иосиф Джугашвили находился в пути, Ленин из Кракова направил ему денежным переводом 120 франков из своих личных невеликих средств, что по тогдашнему курсу составляло около 60 рублей — эти деньги предназначались для организации побега. А через неделю с небольшим, 27 июля, в Поронино состоялось совещание зарубежной части ЦК РСДРП, на котором верховный орган партии постановил — выделить средства, оказать всю возможную организационную поддержку, обеспечить побег И. В. Джугашвили и Я. М. Свердлова. И только их. А товарищу Тимофею предстояло оставаться во глубине сибирских руд навечно.
Сталину определили местом пребывания деревню Костино в 50 верстах от Монастырского на правом берегу Енисея. В архивах Енисейского ГЖУ содержалась информация, что изначально Джугашвили поселился в 25 верстах от туруханской столицы на станке Мироедиха. Но там он якобы присвоил имущество утонувшего в Енисее Иосифа Дубровинского или же товарища Иннокентия, если на большевистский манер. Кстати, этого члена ЦК и кратковременного руководителя Московского комитета тоже выдал Малиновский. Другие ссыльные этот поступок новичка не одобрили будто бы в столь категоричной форме, что Коба был вынужден спешно переезжать в более отдаленное селение (173).
