– Как-то летом, через пару лет после ввода наших войск в Чехословакию, их хоккейное руководство пригласило нас с Чернышевым в гости – обменяться опытом. Чехи после войны стали первыми нашими учителями, присылали к нам свои лучшие команды и учебные кинофильмы. Мы оказались прилежными учениками и быстро научились побеждать и своих наставников, и даже канадцев. Теме не менее долгое время отношения с бывшими учителями укладывались в рамки понятия «друзья-соперники», пока не настал август шестьдесят восьмого года. После него в официальной обстановке их хоккейные руководители продолжали раскланиваться, мило улыбаться, но их притворство чувствовалось во всем. И вот приезжаем мы с Аркадием Ивановичем в Прагу, ведем с коллегами деловые беседы, а вечером нас приглашают на ужин к одному из руководителей хоккейного союза ЧССР. Садимся за стол, и нас тут же начинают подзуживать. Что ни тост, то с подковыркой, что ни фраза, то с подтекстом. Чернышев поначалу отшучивался, пытался деликатно их урезонить, но те продолжают гнуть свою линию. Смотрю, Аркадий умолк, помрачнел, а потом поворачивается ко мне и говорит: «Анатолий, какого хрена мы с тобой тут тратим время и нервы? Поехали лучше в гостиницу!» Встаем из-за стола, и Чернышев напоследок бросает хозяевам: «Пригласили в гости, а сами…» А Мирослав Шубрт в ответ: «Да какие вы гости? В нашей стране хозяева теперь вы, коль разъезжаете на танках по нашим улицам и городам…» Тут уж Аркадий Иванович не выдержал, хвать Шубрта за грудки: «Ах ты, сволочь!..» Такое тут началось!.. Чернышев повалил чеха на пол, а я кричу на манер персонажа из фильма «Ленин в Октябре»: «Адька, души этого гада! За яблочко его, за яблочко!..» Зрелище было еще то: два здоровенных пожилых мужика в костюмах при галстуках катаются по полу, готовы друг друга убить… Хорошо хоть, остальные чехи опомнились и разняли дерущихся. Отправились мы в гостиницу, и Аркадий Иванович говорит: «Сейчас уже поздно, а завтра с утра поедем в наше посольство, пока “друзья-соперники” не успели накапать». Так наутро и сделали, но чехи затевать международный скандал не стали. В посольстве же к случившемуся отнеслись с пониманием.
Много еще интересного услышал я в тот день от Тарасова, который охотно, без наводящих вопросов, делился воспоминаниями. Виду он не подавал, но и так было понятно: тяжело переживает Анатолий Владимирович свою отставку от дела, которому посвятил всю свою жизнь. Ему тогда шел шестидесятый год, но он был еще в полном здравии, энергия по-прежнему била из него ключом, и он, как и раньше, готов был горы свернуть.
К услышанному от Анатолия Владимировича добавлю то, что спустя много лет прочитал в последних его интервью: «Эти встречи [с канадскими профессионалами.–
И если эти суждения Тарасова выглядят продиктованными уязвленным самолюбием, а то и давней враждой с Бобровым (в те времена это ни для кого секретом не было), то искренность следующей цитаты у меня сомнений не вызывает: «Я всегда гордился, что я коммунист. Молодые люди не поверят, будут смеяться, но часто, выходя на решающие матчи, мы в раздевалке пели “Итернационал”, и, поверьте, это поднимало боевой дух, помогало в борьбе. Тогда, в шестидесятые годы, это было именно так, спросите у других. Мы верили, мы гордились, мы не держали фигу в кармане».
Это Тарасов сказал под конец жизни, когда множество людей его поколения, верно служивших Отечеству, подверглись шельмованию и унижениям, в чем особенно усердствовали разного рода проходимцы, бездельники и неудачники. А тогда, в гостях у Вартанянов, чувствовалось: особенно Анатолия Владимировича угнетало то, что ему, человеку гордому, самолюбивому, сумевшему заставить считаться с собой даже родоначальников хоккея, пришлось им кланяться в той поездке.
– Узнав, что я лечу в Канаду, мне позвонил один из руководителей Центрального спортивного клуба армии – мол, не зайдете перед дальней дорогой? Прихожу к этому генералу, а он, сказав для проформы пару напутственных фраз, говорит: «Мой внучок записался в хоккейную секцию, не могли бы привезти ему соответствующую экипировку? У нас, сами знаете, с этим проблемы…» Генерал будто не понимал, что на выполнение его просьбы не хватит всех моих командировочных. Вот и пришлось в Монреале идти к Скотти Боумэну на поклон, просить у него хоккейные краги…
