Странное совпадение этой тирады с одним из главных учений новейшей натурфилософии, особенно как ее развивает Окен, немало поразило меня. После заключения договора Астарот предлагает ему на выбор несколько женщин, которых расхваливает перед Фаустом, например, Юдифь. “Я не хочу эту головорезку”, — отвечает тот. “Хочешь Клеопатру?” — спрашивает тогда дух. “Эту также нет, — отвечает Фауст, — она расточительна и даже разорила богатого Антония; она пьет жемчуг”. — “Тогда я предлагаю тебе Прекрасную Елену из Спарты, — говорит, смеясь, дух и прибавляет иронически: — С этой дамой ты можешь говорить по-гречески”. Ученый доктор приятно очарован таким предложением и требует теперь, чтобы дух дал ему телесную красоту и богатое платье, дабы он с успехом мог конкурировать с прекрасным рыцарем Парисом; кроме того, он требует лошадь, чтоб немедленно ехать в Трою. После исполнения его желаний он уходит с духом, и оба сейчас же появляются за стенами театрального балагана на двух высоких конях. Они сбрасывают свои плащи, и Фауст, точно так же как Астарот, оказывается одетым в богатые рыцарские костюмы и проделывает всевозможные кунштюки перед удивленными конными торговцами, которые стоят вокруг, все с красными, чисто ганноверскими лицами, и от удовольствия хлопают себя по кожаным панталонам и поднимают такой шум, какого я не слыхал ни при одном драматическом представлении. Астарот действительно сидел на лошади превосходно и оказался стройной красивой девушкой, обладающей большими черными, как сам ад, глазами. Фауст тоже казался недурным в своем блестящем рыцарском костюме и держался на лошади гораздо лучше, чем все другие немецкие доктора, которых я когда-либо видел верхом. Он кружился с Астаротом вокруг театральной сцены, изображавшей теперь город Трою, и на вершине ее увидал Прекрасную Елену».
Подобные кукольные комедии появились в XVII столетии, и Нейман делает предположение, что сама легенда о Фаусте была бы давно забыта народом, если б не служила сюжетом для народных комедий, которые постоянно возобновляют в народной памяти предание о Фаусте. Этими же комедиями воспользовался и Гёте для своего «Фауста», главным образом при составлении первой части трагедии; с народными книгами о Фаусте он, по-видимому, не был тогда знаком и только сорок лет спустя после выхода первой части ознакомился с ними, следствием чего во второй части «Фауста» появилась Елена, о которой так много рассказывают народные книжки. На протяжении всей трагедии Гёте только здесь остался верен легенде, во всех же остальных сценах фантазирует, не справляясь с преданием. Особенно искажен им характер Мефостофеля. Из простого черта, «осторожного духа», как он сам себя называет, Гёте превратил его в очень высокопоставленного, в одного из самых важных чертей, который на адской иерархической лестнице занимает пост вроде имперского канцлера и отличается при этом цинизмом и высокомерием, на которые в легендах даже нет и намека.
Кроме Гёте, легенда Фауста обработана в драму и трагедию более тридцати раз писателями разных национальностей. Об одной из первых таких обработок — о трагедии Марло — мы уже упоминали. В свое время Лессинг тоже увлекся этим сюжетом, и им был написан не только подробный план, но даже и первые сцены будущей драмы. Во время путешествия его по Италии план этот затерялся, и Лессинг так и оставил произведение неоконченным. Затем сюжет этот более или менее поэтически обрабатывался Байроном, Шрейбером, графом Сорелем, Шамиссо и многими другими. Фауст послужил также многим писателям героем для эпических произведений. Им воспользовался для одного из своих рассказов Гамильтон; Клингер сделал его героем большого романа; Бехштейн взял Фауста сюжетом для одного из красивейших своих стихотворений, написанного в полулирической, в полуэпической форме.
Во всех этих произведениях Фауст является человеком с раздвоенной душой, одна половина которой стремится ввысь, к небесам, другая — тоскует по земным наслаждениям. Он рисуется нам существом, снедаемым безграничной жаждой к всеведению, мучающимся над вечными загадками жизни, и в то же время рабом своих страстей, низменных желаний, червем, извивающимся во прахе.
Эту двойственность Фауста Гёте характеризует сам в следующих стихах:
