Однако во время этой внешней бездеятельности и вялости его душа понемногу набиралась сил. С течением лета он почти целиком забросил все дела и позволил отцу-времени, пожилому господину, представленному скопившимися у него в мастерской часами и хронометрами, бродить наобум и непрерывно вносить путаницу в череду часов и минут, коими измеряется жизнь человеческая. Он, как говорится, тратил драгоценные дни, слоняясь по лесам, полям и берегам ручьев. Там он, словно ребенок, развлекался ловлей бабочек или наблюдал за водными насекомыми. Было что-то поистине загадочное в том, с какой сосредоточенностью он глядел, как эти крохотные, почти игрушечные существа летали, влекомые ветром, или рассматривал строение пойманной им бабочки Императора. Погоня за бабочками сделалась для него типичным выражением стремления к идеалу, которому он посвятил столько драгоценных часов. Но обретет ли этот прекрасный идеал воплощение в его руках, как символизирующая его бабочка? Те дни, вне всякого сомнения, были сладостны и ублажали душу мастера. Они полнились яркими замыслами, озаряли его внутренний мир, как бабочки озаряют воздух яркими крыльями. Замыслы эти на мгновение становились для него реальными без малейших усилий, замешательств и огорчений, свойственных попыткам сделать их видимыми глазу. Жаль, что мастер в поэзии или в ином искусстве не может довольствоваться наслаждением красотой, видимой его внутренним оком, но должен гнаться за ускользающей из его воображения тайной, чтобы погубить это хрупкое создание, схватив его рукой. Оуэн Уорленд испытывал столь же неодолимое стремление придать своим замыслам реальное воплощение, какое испытывают поэты или художники, наделяющие мир красотою более блеклой и тусклой, чем та, подобие которой перенесено из богатого словами и красками их внутреннего виденья.
Теперь Оуэн по ночам медленно воссоздавал образ, который целиком и полностью завладел всеми его помыслами. Каждый день при наступлении сумерек он тайком пробирался в город, запирался в мастерской и долго, старательно и терпеливо над чем-то работал. Иногда он вздрагивал оттого, что в дверь стучал ночной сторож, который, когда всему миру должно спать, замечал свет, пробивавшийся сквозь щелки в ставнях мастерской Оуэна Уорленда. Дневной свет, как представлялось его болезненно чувствительному уму, своим вторжением мешал поискам. По этой причине в пасмурные и ненастные дни он сидел, уронив голову на руки, словно окутывая чувствительный и ранимый ум туманом сумбурных раздумий, поскольку Оуэн испытывал облегчение, уходя от ясности и четкости, которых требовали его мысли во время ночных трудов.
Как-то раз из подобного оцепенения его вывело появление Энни Ховенден, вошедшей в мастерскую с уверенностью заказчицы и в то же время с непринужденностью подруги детства. В ее серебряном наперстке образовалась дырочка, и она хотела, чтобы Оуэн его починил.
– Однако не знаю, снизойдешь ли ты до такой работы, – со смехом сказала она, – ведь теперь ты так увлечен задачей вдохнуть душу в механизмы.
– С чего это ты взяла, Энни? – удивленно спросил Оуэн.
– Ой, сама придумала, – ответила она. – А еще с того, что ты сказал давным-давно, когда мы были совсем детьми. Так что, починишь мне наперсток?
– Для тебя, Энни, я сделаю все что угодно, – произнес Оуэн Уорленд, – даже если придется пойти работать в кузницу к Роберту Дэнфорту.
– Да уж, то-то будет картина! – остроумно ответила Энни, с еле заметным пренебрежением оглядев стройную и хрупкую фигуру мастера. – Так, вот тебе наперсток.
– Да уж, странные все-таки у тебя возникают мысли об одушевлении вещей, – заметил Оуэн.
И тут ему пришла в голову мысль, что эта девушка понимает его лучше, чем весь остальной мир. А если бы он смог добиться взаимности от единственного любимого им существа – какой подмогой и опорой стало бы это в его ночных бдениях! Люди, чьи стремления отделены от повседневных дел – те, кто или опережает человечество, или стоит особняком, – часто ощущают холодное одиночество, от которого дух их содрогается так, словно попал в полярные льды. Какой пророк, поэт, реформатор, преступник или иной человек с обычными людскими помыслами, но отделенный от остальных людей особой судьбой, прочувствовал то, что чувствовал бедный Оуэн?
– Энни! – вскричал он, смертельно побледнев от этой мысли. – С какой радостью я бы открыл тебе тайну своих поисков! Думаю, ты смогла бы по достоинству ее оценить. Знаю, ты бы выслушала меня с должным вниманием и уважением, которых мне нельзя ожидать от грубого и корыстного мира.
– Почему бы нет? Конечно, оценила бы – с легким смешком ответила Энни Ховенден. – Слушай, объясни-ка мне поскорей, что это за крошечная юла, да так изящно сделанная, что сгодилась бы в игрушки фее-насылательнице снов? Гляди! Я сейчас ее раскручу.
– Погоди! – воскликнул Оуэн. – Погоди!
