Подменыш, не иначе. Не зря Старая Асиге их предостерегала: не считай птиц на закате – будет четное число, и дитя родится до сроку. Не поднимай с берега раковины – попадется хоть одна со сколом, родится ребенок больным.
Не наступай на лисий след – заберет лесной дух твое дитя, а вместо него подбросит чужое, родной матерью вытравленное.
Не уследил он за Олате. При виде птиц глаза ей закрывал, к океану на шаг не подпускал, а по лесу за ней бродить – где найти времени, когда она там дни напролет пропадает? Вот и забрал лесной дух их дитя, а вместе с ним и жену, и остался Сках растить подменыша.
Когда он сказал об этом Старой Асиге, она назвала его дураком. Объяснила, что беременной бабе нельзя без надобности голову запрокидывать – в глазах помутиться может, да нагибаться лишний раз – дитя раньше времени пойдет.
– А лисий след? – спросил ее Сках.
– И по лесу в одиночку гулять с пузом тоже к беде! – рявкнула на него старуха. – Начнешь рожать – кто тебе поможет, волки да медведи?
– Зачем ты тогда нас пугала?
– Чтобы боялись! Беременной бабе если что в голову вошло, от того лишь топором можно избавиться, вместе с головой. Только и страху в ней, что за ребенка, а начнешь говорить по-человечески, так она непременно скажет: в глазах у меня ясно, нагибаться мне не трудно. Вот и придумали люди поумней нас с тобой, чем эту дурость пронять. Твой ребенок Викаса, твой! В глаза ему смотришь, а из них Олате глядит.
– Откуда тебе знать, Старая Асиге? Ты же слепая.
– А вижу все равно побольше твоего!
Не стал он спорить со старухой – не было повода сомневаться в ее словах, чувствовалась за ними правда, – но простить ребенку смерти жены так и не смог.
Винить богов Сках зарекся: добром это не кончится, да и зла на них не выместить. Винить себя… он и это пробовал, да не вышло.
А значит, все дело в нем, в подменыше.
Сках сам не заметил, как за своими невеселыми мыслями доплыл до берега. Он и его-то опознал, лишь зачерпнув рукой полную горсть песка. Если повезет, отнесло их недалеко, пара дней в пути – и будут в деревне.
Если мальчишка доплывет.
Стоило вспомнить о Викасе, как тот появился у него перед глазами, бросился к отцу с берега. Сках ударил его по протянутой руке.
– Я сам, щенок.
Викаса привычно проглотил обиду.
Берег оказался им незнаком: узкая полоса темно-серого песка – Викасе хватило десяти шагов, чтобы ее пересечь, – да плотная стена деревьев. За спиной рокотали волны. Пока они плыли, солнце скрылось за серым маревом облаков. День был сумрачный и туманный. Снова туман…
Викаса украдкой бросил взгляд на отца. Он мог обижаться на Скаха, мечтать отомстить ему за нелюбовь и доказать, что чего-то стоит, но одного себе никогда не позволял – сомневаться в отце.
При всей сложности характера тот был одним из самых умных людей в племени. Викаса знал, что отец что-нибудь придумает, но язык за зубами удержать не мог.
– Мы могли бы пойти вдоль берега… Куда бы ни пошли, рано или поздно мы наткнемся на людей. Ты сам мне говорил, что по всему побережью есть деревни.
Он ожидал гневного оклика и резкого слова, но Сках неожиданно кивнул.
– Верно. Но мы на них уже наткнулись. Смотри, Викаса.
Отец указал на одно из деревьев. Юноша почувствовал, как кровь приливает к щекам: сколько бы он ни смотрел – ничего не видел, только кору, плотно поросшую лишайником, и заросли багульника у самых корней.
– Я ничего не вижу, отец.
Викаса зажмурился, как ребенок, но Сках оставался непривычно спокоен.
– Потому что не знаешь, куда смотреть. Вот здесь, – он прочертил пальцем круг посреди лишайника. – Смотри внимательно: стебли короче, и цвет другой. Он нарос здесь совсем недавно. А раньше на его месте была ветвь.
Викаса провел ладонью по пятну.
– Ничего не чувствуешь? – Сках чуть приподнял уголки губ, еще не улыбаясь, но и не хмурясь. – Это потому что ветвь срубили прямо у ствола. Не ветер ее оторвал, и не жук сердцевину выел. Это сделал человек, Викаса.
– Умный у тебя отец, Викаса.
Голос, раздавшийся из-за их спин, был звонким и женским.
Юноша вздрогнул и заозирался, а Сках неторопливо повернулся точно к говорившей.
Это была молодая женщина. Викасе доводилось бывать в племени макка, и он хорошо помнил, с какой гордостью думал потом о девушках своего народа. Он всегда знал, что они красавицы, но рад был лишний раз в этом убедиться.
Однако с женщиной, стоявшей у них за спиной, не выдержала бы сравнения ни одна квилетка.
Она была высокой, почти вровень ему самому. Волосы ее были цвета глиняных берегов над быстрой лесной рекой, а глаза зеленые, как трава на солнце. Платье, нарядней которого Викаса не видел и на свадьбах, стекало по ее телу, словно вода, один в один повторяя его округлые контуры. Ноги были открыты от самых колен, узкие, изящные и мускулистые, как у молодой оленихи.
– Сам знаю, что не дурак, – Сках тоже осмотрел ее, и юноша лишний раз убедился, что отец его подобен камню. Куда там тронуть его сердце сыновьим мольбам, когда и красота оставляет его равнодушным! – Ты какого племени будешь?
– Нет здесь никакого племени. Есть только Элу.
