– Плохи тогда наши дела, Элу. Океан нас к тебе принес да дороги назад показать не хочет.
– Думаешь, и я откажу?
– Думаю, что знать ты ее не знаешь.
Викаса смотрел на отца удивленно. Что Сках может быть холоден и насмешлив с ним самим – то давно была не новость. С посторонними же людьми он обыкновенно бывал ровен и отстранен. Чем же его задела красавица Элу?
Вздумай Викаса потом пересказать Скаху этот разговор, тот бы сильно удивился. Старик говорил – и сам себя не слышал, смотрел на Элу и думал, что с ума сходит.
Потому что видел перед собой Олате. Свою драгоценную Олате – единственную любовь, погибшую до времени и кроме пепелища, ничего на сердце не оставившую.
Олате откидывала от лица прядь жестом, от которого сердце сжималось в груди. Смеялась так, как Сках и забыл, что она умела, – вспомнил лишь, как услышал, и впредь поклялся не забывать.
Может, перевернула их каноэ та волна, и оба они давно в Земле Духов?..
Олате продолжала что-то говорить, но обращалась уже к Викасе. Сках даже не ощутил привычного раздражения: пусть поболтает с мальчишкой, а ему надо подумать. Не о Земле Духов, конечно, – дурная это мысль, горячечная.
Мертва его Олате, не вернуть ее ни мольбами, ни проклятиями. Никогда не видел Сках женщины и на тень ее похожей, но много ли людей он встречал? Часто ли покидал пределы деревни?
Не она это, никак не может быть она. «Олате» говоришь – будто поёшь; «Элу» произносишь – словно кого окрикиваешь или собак погоняешь. Не может у его прекрасной жены быть такого имени и в посмертии.
– Отец? – Викаса смотрел на него, как всегда, беспомощно. Щенок он и есть щенок. – Элу сказала, что мы можем у нее переночевать.
– И дичи ей поутру набить? У нас, красавица, не то что копья и лука – весел нет. Не хочешь указать нам деревню – иди своей дорогой, Элу.
Викаса вспыхнул, и Скаху стало весело. Где это видано, чтоб такая девка без людей жила? Поди, до мужиков охоча больно, а до чужих мужей особенно, вот и поселили ее в сторонке, чтобы жен не злить, но и через весь лес к ней не бегать. С таким телом голодная смерть ей не грозит.
Элу посмотрела на него внимательно, брови грозно насупила.
– Ты, Сках, прежде чем дурное обо мне думать, хоть бы узнать меня сначала потрудился.
– На что мне тебя знать?
Элу улыбнулась.
– Чтобы на гостеприимство злом не отвечать. Копья с луком и у меня нет, сетями обхожусь – река здесь неподалеку. Силой я тебя не удержу, оно мне и без надобности. Хочешь – весь день вдоль океана броди, да только нет здесь других людей.
Сках глубоко вздохнул. А ведь права девчонка. Нет за ней вины ни в том, что берег вокруг незнакомый, ни в том, что с Олате они похожи.
– Прости мне несправедливость, Элу.
– Как интересно ты говоришь! Иные люди прощения просят, а ты вроде как требуешь. Ну, на первый раз сгодится.
Викаса смотрит на нее влюбленно, и Скаху становится жаль мальчишку. «Иные люди», поди, к ней все же захаживают и просят не только прощения, но ему этого ни подтвердить, ни опровергнуть.
Да и кто он этой Элу? Вождь? Пусть живет как знает, а им бы и впрямь не мешало отдохнуть у огня и провести ночь в покое.
– И слова мои тебе обидны, и извинения неугодны… Не передумала нас ужином кормить?
Элу рассмеялась.
– Тебя одного, может, и не стала бы, да только сын у тебя хороший.
Сках мрачно скосил глаза на Викасу – как бы мальчишка от радости из штанов не выпрыгнул. Щенок, как есть щенок.
Дом у Элу был добротный. Сках и сам не один такой возвел и высоко оценил чужую работу. Строили его давно – дерево потемнело от времени, а сыростью внутри все одно не пахнет. Надо бы ее расспросить, откуда она и кто здесь раньше жил. Надо бы, да Сках заранее решил, что толку от этого не будет: соврет девка, по глазам видно – соврет.
У Олате такие же глаза были, да только врать она не умела.
Сках гонит прочь мысли о жене до самого вечера. Когда Элу наклоняется за сетью и платье обнажает ее острую ключицу, он не думает об Олате. Когда Элу помешивает на огне рагу и, прищурив глаз, снимает пробу с кончика ложки, он вздрагивает, но убеждает себя, что не думает об Олате. И когда слышит пение из соседней комнаты, под которое Элу снимает с себя платье, он об Олате не думает, нет.
Ничего удивительного, что жена ему приснилась. Юной, такой же, как Элу, смешливой и обнаженной. Во сне они лежали вместе в постели, и Сках водил по ее спине ягодой клюквы, оставляя на коже тонкий красный след. Олате смеялась и выгибалась, как кошка. Кожа у нее на спине была тонкой – лопатки выпирали горными хребтами, и каждый позвонок можно было сосчитать, рукой не касаясь.
Сках проснулся с бешено бьющимся сердцем и желанием выть по-волчьи. Викасы в комнате не было, ясное дело, и он даже мысли не допускал, что мальчишка вышел по нужде. Знает он эту нужду.
Впрочем, может, оно и к лучшему? Сках мог сколько угодно называть сына щенком, но что тот давно с ним одного роста, не видеть не мог. Девки в родной деревне к Викасе так и липнут – не удержится ведь, хоть одну да попортит. Сын – девку, а отец – отношения с ее семьей и вождем.
