Смастерить копье Сках сумеет, загонят они Элу оленя, пострадает мальчишка недолго, а там, может, и до женитьбы дозреет.
С этой мыслью ему почти удается уснуть, как вдруг из соседней комнаты доносится смех. Смеется Олате из его сна, еще не украденного рассветом. Старик встает с постели.
Комната залита лунным светом. На полу лежат тени, глиняный кувшин на столе кажется вырезанным из дерева, плоским. Они лежат в постели, волосы Элу свешиваются до самого пола, тени от выступающих лопаток ложатся на гладкую поверхность спины, Викаса водит по ней ягодой клюквы.
Сках молча смотрит на тонкую дорожку красного сока.
Викаса был уверен, что отец разбудит его еще на рассвете и сразу прикажет собираться в дорогу. Много речей про себя сочинил да причин, чтобы остаться, придумал. Перед тем как вернуться в свою постель, спросил Элу:
– Ты же не хочешь, чтобы я ушел?
– Хочу, чтоб остался.
– Отец будет против.
– Не будет. Ложись спать, Викаса.
Легко ей говорить, Скаха не зная.
Викаса ошибался. Выходит, и он отца не знает.
С утра тот был молчалив и угрюм. О том, чтобы идти прочь, не заговорил даже. Ушел к океану, уселся на ствол поваленного дерева, да так там весь день и провел.
Викаса сначала с опаской косился на отца, порывался к нему идти, да Элу удержала. Обвила руками плечи, прижалась губами к ямке у него на шее и тихонько забормотала что-то.
– Как быстро бежит в тебе кровь, Викаса.
– Может, ты Хладная, Элу?
Юноша шутил. Ночью он убедился, что кожа ее теплее песка под лучами солнца, и теперь чувствовал себя путником, разомлевшим на том песке. Вставать не хотелось – всю жизнь бы лежал и ощущал под собой тепло Элу.
– Хладная? – Она будто не поняла, о чем он говорит. – Ну так давай поцелуемся, заодно и согреюсь.
– Отец может вернуться.
– Не боюсь я твоего старика. И ты не бойся – он там до вечера просидит.
– Откуда ты знаешь, Элу?
– Я все знаю, Викаса.
Он рассмеялся. С того момента, как юноша увидел ее, ему постоянно хотелось смеяться.
Так они и зажили. Отец ел лишь перед сном, спал беспокойно и с рассветом уходил то в лес, то к океану. Что он там делал, Викасе было неведомо. Достаточно страху и горечи принес Сках в его жизнь, не хватало еще, чтобы и счастье нежданное отнял.
О племени и доме он и не вспоминал даже. Мужчин в деревне хватает, а воевать им теперь не с кем. Выкосила болезнь макка: им бы свои охотничьи угодья не потерять, на чужие претендовать не станут. Какая ему разница, где охотиться и гулять по лесу?
А здесь есть Элу.
Что до отца… По уму Викаса понимал, что несладко старику вдали от племени, да только не держит его никто: ни сын, ни любовь к нему, ни Элу.
Элу… Иногда Викаса ловил на ней взгляд отца, и кровь в нем вскипала. Он уже и рот было открывал, да сам себя в последний момент окорачивал. Не мог он до конца понять этого взгляда: то жажда в нем была, то ненависть, то сомнение. Сомнения Викаса не понимал особенно, и потому старик его тревожил.
А еще Викаса скучал по солнцу. Он с детства привык к дождям и туманам, но как же красиво над его деревней вставало солнце! Здесь он не видел с рассветом ничего, кроме тумана.
Однажды он сказал об этом Элу.
– Зачем тебе солнце, если есть я?
Викаса рассмеялся.
– И верно, незачем.
Рядом с Элу Сках был как в тумане, а ему было необходимо хорошенько подумать. Сначала он пошел к океану, смотреть, как бьются о берег волны в сером сумраке тусклого дня. Ждал заката, но ночь, споткнувшись о густую полоску тумана на горизонте, упала на берег всем телом.
Во тьме Сках вернулся к дому Элу, к остывшему ужину и снам, в которых Олате лежала рядом с ним на постели, пока ее ускользнувшая тень ублажала его сына в соседней комнате.
На следующий день Сках отправился бродить по лесу. Ступая по мягкому ковру, сплетенному из папоротника и мха, он снова ощущал себя собой. Среди плотно растущих туй к нему возвращался покой. Он набирал целые горсти голубики, любимой ягоды Олате, и оставлял их на пнях лесным духам. Возлагал букеты из росянки и багульника к упавшим деревьям. Полной грудью вдыхал запах влажной земли и с давно забытым ребяческим упоением различал под ногами следы диких зверей. Копья он так и не сделал, да и не хотелось ему убивать. Сках шел по следу, чтобы было куда идти.
Почему он не мог вернуться в племя? Не сын же его держал? Нет, и даже не Олате.
Элу не пускала.
Сама она, казалось, не обращала на него внимания, но Сках достаточно лет прожил под солнцем, чтобы обмануть его стало непросто. Он знал, что Элу пристально за ним следит.
Викасу она получила, чего ж еще ей надо?
Сках знал чего. Он видел это в глазах сына, который с каждым новым восходом, всегда отрезанным от них пеленою туч, все больше забывал себя самого. Вот и ему надлежит себя забыть. Он и начал, да не так, как того хотела Элу.
Это Викаса, а не Сках любил бродить по лесам. Викаса придумал оставлять голубику на пнях еще мальчонкой, говорил – для матери, и у Скаха язык не поворачивался его ругать.
