Юноша всегда любил отца. Сквозь неприятие Скаха, доходящее до ненависти, он любил его не как родителя, но как своего творца. Сках был тем, кто, подобно Куати, нашел у реки глину и слепил из нее Викасу.
Мысль о том, что его творец потерял разум, ужасала.
Мальчик ему не верил. Сках смотрел на сына и впервые в жизни жалел обо всем сказанном и сделанном.
Он мог винить Элу в туманах и мороках. В болезни сына и собственной преждевременно наступившей немощи. В осквернении памяти жены – через образ Олате, через ее единственное дитя.
Но в том, что сын ему не доверяет, Сках мог винить только себя.
И все же он решил попробовать. Прав Викаса, всегда-то он был для отца щенком. Значит, теперь надо говорить с ним иначе, как с равным.
– Послушай меня, Викаса, и подумай над моими словами, как если бы не от меня их услышал, а от вождя или друга. Забудь, что с тобой говорит ненавистный отец. Ты только слушай…
…и Сках поведал сыну о том, что видел в лесу.
О покинутых, вросших в землю деревянных домах. О глиняных горшках, обращенных временем в пыль. Об увитых травой рыболовных сетях и затупившихся топорах. О ритуальных масках, брошенных там, где некогда стояли столы, гнущиеся под весом угощений. О деревне, от которой остался лишь один дом – тот, в котором жила Элу.
Сках рассказал Викасе, как дни напролет бродил по следам лесного зверья, подмечал свежие тропки, а находил лишь скрытые мхом могилы. Как раскапывал их, бережно отодвигая листья папоротника и прося у зверей прощения. О телах, которые лежали под слоем влажной земли, тоже рассказал – волки, лисы, олени. Всегда с отрубленной головой.
Наконец, Сках рассказал о том, как однажды смог выследить Элу. Как встала она с постели под утро, накинула на обнаженное тело рубаху Викасы, взяла топор и долго ходила по лесу. Присматривалась к ольхе, по-звериному нюхала кедр, слизывала смолу. Как устроилась в земле у подножия туи и принялась разрывать ее топором. Как выкапывала корни, рубила их и прямо в лесу сплетала между собой в маленькие человечьи фигурки.
Викаса слушал его молча.
– Где Элу сейчас, отец?
– Здесь.
Как и в первую встречу, она появилась у них за спиной. Скаху бы испугаться, да самое страшное уже случилось.
– Красивую сказку ты рассказал сыну, Сках. Едва ли не впервые в жизни… Или впервые? Снова будешь требовать у меня прощения?
Он медленно обернулся к Элу. Та стояла на пороге дома, держа в руках топор, и улыбалась. Сках смотрел на нее и одного не мог понять: как посмел даже мысль допустить, что эта женщина похожа на Олате.
А Элу была именно женщиной. С бурыми, как водоросли, волосами. С глазами зелеными, как болотная кочка. С лицом, лишенным возраста и черт. Он пытался понять, какой формы у нее губы, но не мог – их очертания ускользали от взгляда, как если бы Элу отделяла от Скаха стена дождя, ее вечного спутника.
– Со мной делай что хочешь, а сына отпусти.
– Я и так делаю что хочу. С вами обоими.
Элу сделала шаг вперед и протянула Скаху топор.
– Я слышала, ты его искал. Забирай, он мне больше не нужен.
И вышла из дома. До Скаха донеслись запах дыма и потрескивание костра – будто ничего не случилось и они сейчас сядут ужинать.
Викаса встал с постели. Что происходит в голове у сына, старик никогда не мог понять и решил не гадать напоследок.
Топор он оставил в доме. Никому-то он больше не нужен.
Викасе казалось, что они снова плывут по океану в каноэ без весел. К нему вернулось чувство беспомощности и трепета перед всесильным океаном и всезнающим Скахом.
Отец что-нибудь придумает. Сам Викаса думать, похоже, так и не научился.
Он был готов поклясться, что разбудили его в разгар дня. Из дома они вышли глубокой ночью.
Туман подступал к костру со всех сторон, вился вокруг языков пламени, сплетался с ними в объятиях. Высоко летели искры, ярко горел огонь, растущий из сплетенных между собой корней. Крошечные человечки с высоко поднятыми руками горели, их тщательно вырезанные сморщенные лица были искажены криком.
Пламя стерегли черепа. Скалились волки и лисы, плясал огонь в глазницах оленей. Плотно обступили они костер, не давая ему двинуться дальше.
Ведьма подбросила в огонь связку трав и продолжила толочь в ступе ягоды: клюкву, голубику и морошку.
– Викаса, дай мне руку.
Он, как и всегда, ее послушался. Сках молчал, а сын не видел смысла сопротивляться. Их двое, Элу одна. Они мужчины, а она женщина и сама отдала Скаху топор. Но Викаса помнил, что перед ним всесильный океан. Его воле нельзя противостоять, только подчиниться.
Ведьма нежно обхватила его ладонь, вынула из-за пояса кинжал и сделала маленький надрез. Кровь сцедила к ягодам.
– Сках?
Юноша с надеждой посмотрел на отца. Тот только ухмыльнулся, забрал у Элу нож и сам разрезал себе ладонь.
– Благодарю вас.
Викасе ее благодарность показалась непритворной.
– Что будет дальше?
Элу поболтала содержимое ступки.
