– Вот и Ворон любил. Первое дело для него – вкусно поесть, второе – за кем-нибудь повторить. Поблагодарил он Тюленя за угощение да на следующий день к себе обедать позвал. Пришли Тюлень с женой, выставил Ворон на стол рыбу и говорит своей жене: «Становись ко мне спиной!» Послушалась она мужа. Полоснул ее Ворон по спине – и как хлынет кровь! Весь пол в доме залила, то-то Тюлень с женой хохотали.
Один из малышей хитро спрашивает:
– А Ворон только за Тюленем любил повторять? А за Медведем?
Кваху кивает и гладит его по голове. Волосы у мальчишки мягкие, точно шерсть у щенка на брюшке. Старик вспоминает, как совсем недавно гладил по голове Аскуку, и его волосенки тоже были мягкие да пуховые, а сейчас вот празднуют, что он мужчиной стал. Грустно становится Кваху, замолкает он, но сам себя одергивает: чего детей печалить?
– И за Медведем. Пришел Ворон к другому своему приятелю, Медведю, стал ждать угощений. Тот поставил на стол сушеную рыбу, а сам развел костер, пару палок возле него воткнул, а третью поверх них положил. Сел Медведь у костра, закинул ноги на палку, а под них чашу подставил. Разогрел огонь его ноги, потек с них жир. Медведь знай себе улыбается, с Вороном болтает. Набрал жиру полную чашу и на стол поставил – рыбу в него макать.
Запомнил Ворон его способ жиру добыть, позвал на другой день к себе Медведя. Костер подготовил, палки заранее отыскал, чашу у жены выпросил побольше. Уселся, ноги над костром закинул, велел жене сказать, когда наполнится чаша. Медведь встал в сторону, смехом давится, кулак кусает. «Ну что, жена? – спрашивает Ворон. – Полна чаша?» – «Ни капельки пока не пролилось!» Подождали. «Сейчас-то, верно, через край хлещет?» – «Пусто!» Решил Ворон еще подождать. Чувствует, ноги ему печет, но терпит. Когда стало совсем невмоготу, воскликнул: «А сейчас как, жена?» – «Сейчас? Ноги у тебя почернели да от огня скривились, дурак ты старый!» – с хохотом ответил Медведь. Вскочил Ворон, глядит – и правда! Совсем обуглились ноги, загнулись в сторону, как опаленные травинки. С тех пор Ворон давно птица, а ноги у него все черные да кривые. А сейчас ступайте!
Дети благодарят Кваху и бегут дальше играть. Потлач для них – повод вкусно поесть да сказки лишний раз послушать. Кваху думает, что не чувствуют дети праздничного духа, потому как сами они – нескончаемый праздник.
По соседству молодые мужчины спорят о том, как лучше выбирать дерево для каноэ. Горячатся, голоса повышают, а потом решают спросить у Канги, главного мастера в этом деле.
Тот подпирает подбородок скрещенными пальцами. Мощные у него руки, да все сломаны не по разу, на каждом пальце будто по узелку завязали. Он слушает спорщиков внимательно, не перебивая, наконец говорит:
– Пустое это все. К югу ли, к северу ли мох на стволе растет, есть ли рядом багульник или медуница – все это приметы для тех, кто по лесу с открытыми глазами ходит, а все одно ничего не видит. Дерево, оно само подскажет, можно ему переродиться в каноэ или нельзя. Бывает, смотришь на ствол и уже результат работы своей видишь, а хочешь коснуться его рукой – и чувствуешь, будто отталкивает он ее. Не хочет дерево становиться каноэ, так и принуждать его не надо. А бывает, идешь по самому побережью, вроде случайно к дереву подошел, коры его коснулся – и себе не поверил! Течет она под пальцами, как вода, и пахнет рекой, а не океаном, хотя где ближайшая река-то? Значит, само позвало, просит топора, доброе будет каноэ.
– Канги, а правда, что к срубленному дереву целый день подходить нельзя?
– Правда. Силы в деревьях побольше, чем в нас будет. Не забрать ее никаким топором, лишь дать в землю уйти. Только мало будет одного дня доброму дереву, лучше два, а то и три подождать.
– А длину как измерить? – робко спрашивает подошедший на раскатистый голос Канги младший сын вождя.
– Это просто. Встань прямо, руки в стороны раскинь – будет то, что мастера зовут «отрез». Хорошее речное каноэ аккурат длиной в три таких отреза. После того как длину отмеришь, дерево надвое расколи. Начинай всегда с сердцевины. Пока ее не вырежешь, кверху дном не переворачивай. Но этому всему научиться просто: раз не выйдет, два не выйдет, а потом рука чувствовать начнет. Самое сложное – огнем его закалить…
Канги замолкает, и возле него повисает тишина. Затаили мужчины дыхание: вот оно, мастерство. Подумав, тот говорит:
– Я свое первое каноэ хорошо помню. Доброе оно было. Дерево само меня к себе позвало, я б его на той поляне и не приметил. Помню, как бережно рубил дрова для костра, лучшие отбирал. Как раскладывал костер в точности как учитель объяснял. И как ставил над ним каноэ, тоже помню. Летний был вечер, теплый и безветренный, и ночь за ним пришла ясная и тихая. Ровно горел огонь, спокойное было пламя, не добела раскаленное, а мягкого красного цвета. Долго я им любовался, а потом спать пошел, уверенный, что огонь и без меня управится.
Канги снова замолчал ненадолго.
