Основные литературные труды ему удалось осуществить в возрасте от двадцати восьми, а философские – от сорока восьми лет до своего нынешнего почти полного седьмого десятка. В более раннее время до собственных философских занятий он точно не дозрел, хотя первые литературные вещи написал в двадцать три года. И ни за какие работы ему не было стыдно, а если сравнивать друг с другом ранние и поздние, то последние были по меньшей мере не хуже первых.
Однако не только по этой причине Михаил никогда не жалел об ушедшей молодости. Честно говоря, себя в этой области он не очень любил. И его не только смешило, но и коробило, когда он слышал чьи-то стенания насчет того, чтобы «Эх, сбросить бы мне сейчас десяток лет (или два или три)!», потому что чем дальше, тем более полноценной и осмысленной становилась его жизнь, и назад, в молодость, его совсем не тянуло. Почти все, кроме тяжелой физической работы, ему до сих пор удавалось делать лучше, чем в молодости. И любовь он ценил больше, чем в молодости, и Божьей Милостью сохранил способность любить.
О чем в таком случае было жалеть? Какую прелесть было жалко утратить? Смятение, неуверенность, робость, незнание? Да разве стоило печалиться, что всего этого в нем оставалось все меньше и меньше? Этому можно было лишь радоваться, что он и делал. И никогда не молил Господа Бога вернуть его в юность – никогда. Впрочем, он Его вообще редко о чем для себя просил, кроме как о прощении за грехи и ошибки, которые все более определенно распознавал и признавал за собой. Просить о Милостях Небес он считал нестыдным только для других, в первую очередь – любимых и близких.
Реже – для посторонних. Вот как о том, чтобы Всевышний образумил встреченных туристов, которым несложно было доиграться до тяжелых лишений, если и впредь будут переть на авось. Видно, еще не повзрослели, а лучше было бы успеть, пока не случилось чего похуже поломок, имевших место до сей поры. Вон даже Галя была явно недовольна своим предводителем, хоть он и ее любовник. Что-то в ней всерьез заговорило против этого Игоря – иначе она бы сегодня ничего не сказала о нем. А раз сказала и просила совета, значит, еще не вполне разобралась ни в причинах возникшей к нему антипатии, ни в том, как надо поступать дальше и всей компании, и ей самой.
Возясь у костра, Михаил нет-нет, да и вспоминал их встречу и беседу, и тогда в памяти возникало ее удлиненное скуластое, но не округлое, а вроде как слегка ограненное лицо, обрамленное темными волосами, ее синие, умеющие воздействовать на мужское воображение глаза, прямой нос, полные губы – как говорится, зовущие к поцелую, и волевой подбородок. В общем, тем более с учетом фигуры, она была сексапильна – призыв с ее стороны определенно ощущался – не к нему, разумеется, а вообще к любому, кто оказывался рядом и по ее желанию, а то и без него, мог начать думать о ней.
Михаил до вечера ждал, что кто-то из этой компании переправится к нему через реку за продуктами, которые он предложил. Однако никто не пришел. Он даже предположил, что Галя могла и не сказать своим о его предложении. Оно и понятно. Шестерым достаточно молодым людям в дееспособном возрасте, в их числе четырем мужикам, было неловко одалживаться у одинокого старика, которому вообще не по возрасту было соваться в глухую тайгу по такому маршруту, к тому же надолго.
– «Не придут сегодня, подожду еще завтрашний день, – решил он. – Сегодня могли провозиться с ремонтом и не успеть. Да и Галя, если сегодня еще не сказала, может завтра и передумать. Утро вечера мудреней». Ждать теперь обязывала боязнь, что вдруг к нему придут, но уже не застанут, и Галя сочтет его свистуном – дескать, сперва пообещал, а сам отчалил пораньше, чтобы не поделиться запасами. И еще ему действительно надо было после этого всерьез отпустить их вперед себя, чтобы больше не думать ни о Гале, ни обо всех их проблемах. Не для того он один попал сюда, чтобы заботиться о посторонних.
Михаил с аппетитом съел свой ужин-обед и с еще большим удовольствием выпил чаю. Освободившись от бытовых дел, он стал думать, о чем ему писать дальше. Но за бумагу и ручку он больше не взялся. Несмотря на возбуждение, царившее в мозгу, а может быть именно из-за утомления, вызванного возбуждением, Михаила быстро сморил сон. Он улегся в «слоновьей ноге» на надувном матрасе. А пуховик уже до того был на нем. Но прежде, чем он успел заснуть, к нему прокралась уверенность, что выстрел, на который он спустился сегодня с борта ущелья, был не по дичи. Стреляли для того, чтобы вызвать его к себе.
