– А ты уж женился второй раз? – спросила Лика.
– Да. Правда, пока без бумаги.
– А кому она нужна, эта бумага? Вон мы с Володей тоже жили без бумаги. Сначала он не хотел. А потом, когда захотел, я не пожелала. Из принципа…При оформлении выезда за границу, в Брюссель в этот, у него чуть все не сорвалось. Холостого органы не желали выпустить, вдруг там останется. Еле доказали, что фактически мы муж и жена, просто я регистрировать брак пока не собираюсь. Это я на беседе сказала, когда меня вызвали. Пустили в конце концов…А ты счастлив?
– Счастлив.
– Ну, я и рада, что у тебя устроилось. Не будешь теперь такой сексуально-озабоченный, – улыбнулась Лика, вспомнив свое любимое определение.
– Будем думать, – ответил Михаил.
– А я о тебе часто вспоминаю. Ты не пропадай. Захочется с кем-то поделиться, посоветоваться о чем – я о тебе вспоминаю. Вот ни о ком другом, а именно о тебе. Прямо как о близком родственнике.
– А мы с тобой и впрямь теперь родственники, – подтвердил Михаил. – Можем делиться друг с другом, не раздумывая, выгодно ли это делать. Скажи, действительно никто другой у тебя подобного не вызывает?
– Другой? Нет.
– Ну, будем родственниками и дальше, – сказал Михаил, придвигаясь к Лике.
Они поцеловались.
– Но тогда и зови меня, если понадоблюсь, – добавил он.
– Конечно. Какой может быть разговор?
Говорила она, как и раньше – чуть глуховатым, но глубоким и грудным голосом, слегка разделяя фразы. Не то от раздумья, не то из-за легкой одышки. Хорошо было слушать ее.
Михаил не сразу очнулся от воспоминаний. Исключительные женские достоинства Лики вот уже четверть века не тревожили его, а вот вспоминать о них и вообще о связи с ней каждый раз бывало приятно.
Марина с самого начала знала о Лике и никогда не корила его, как впрочем, и за других близких с ним женщин. Да и за что, собственно, было корить? За то, что они с Мариной не познакомились друг с другом раньше? Но сие от них не зависело. Какой-либо выдающейся испорченности в связях с бывшими любовницами не подхватил и сам как будто не проявил.
Зато ко времени знакомства с Мариной он стал практически свободен почти от всего и всех, если не считать того, что формально еще продолжал числиться мужем Лены. Но и у Лены к тому времени, как и у него, уже шла особая личная жизнь, и оба они не в свои дела серьезно не вмешивались. Лена, правда, иногда пыталась вставлять в обычные разговоры словесные шпильки по поводу его похождений, но Михаил на них не отвечал. Ему было глубоко безразлично, что она думает о связях – ведь вернуться к прежней жизни не стремились ни он, ни она. А потому ее ирония, как и попытки уличить его в чем-то, скорее смешили его, чем раздражали. Особенно потому, что по прихоти Судьбы (то есть совсем не по прихоти, а по Воле Небес) Михаилу стало известно о связи Лены с сотрудником ее института буквально с первого дня.
Тот день не предвещал никаких открытий. Михаил, ни о чем не думая, шагал по Кировской (ныне снова Мясницкой), когда вдруг какая-то сила заставила его резко повернуть голову и посмотреть через витрину внутрь кафе. Первое, что он увидел, побудило его остановиться и даже поднять в приветствии руку, поскольку там почти ему навстречу шла его законная жена. Однако почти сразу обнаружилось, что она шла совсем не к нему, а к Эдику Молодцову, с которым Михаил был немного знаком и чьи ироничные и умные стихи и песни считал весьма удачными. Эдик уже сидел за столиком, и его лицо, немного смущенное и в то же время явно победительное, совершенно определенно говорило о том, что он доволен собой и тем, как только что сдал экзамен по овладению новой женщиной. В один момент все стало потрясающе ясно. Они зашли в кафе, чтобы отпраздновать удачное сближение. Первым чувством, которое целиком захватило все существо Михаила, к его немалому последующему удивлению, был жгучий стыд. За себя, за то, что их видит. За свое приветствие. За то, что захваченные радостью любовники могут его заметить и подумать, что он выслеживал их. Михаил поспешил уйти, пока его не заметили, все еще переживая свой стыд и по-прежнему удивляясь ему, долго шел до дому пешком, так что Лена оказалась там даже раньше его. Неужто ему до такой степени претила вероятность выслушивать какую-то оправдательную ложь, которую так трудно выдавливать из себя, особенно экспромтом, заботясь о ее убедительности и добиваясь на самом деле очевидного обратного эффекта?
