Главное, о чем Михаил молил Господа Бога, свершилось – все они снова собрались вместе. Страшно угнетающие дни разлуки порядком вымотали всех, и, возможно, его, как виновника, сильней других. Но он чувствовал, что не просто вымотался, но и поумнел. Вдумавшись в то, за что и зачем он был подвергнут испытаниям, Михаил пришел к определенным выводам. Во-первых, он был наказан Высшими Силами за нарушение какого-то из высших Установлений, которых еще с полной определенностью не осознал, а, стало быть, был подвергнут испытанию-наказанию затем, чтобы осознал. Во-вторых, анализ событий, предшествовавших более чем драматическому походу, позволил ему выявить только один сомнительный элемент в его поведении. И это касалось диссертации плагиаторши Полкиной. Да, он был прав, выступив против обнаглевшей бабы, тем более, что она попыталась беспардонно утащить – и утащила его материал. Да, плагиаторы не угодны Господу Богу в еще большей степени, чем ему, Михаилу Горскому и некоторым чистоплюям – интеллигентам, и он имел законные основания поддержать атаку против Полкиной, но только ПОДДЕРЖАТЬ. Основными атакующими должны были быть те, кого она действительно и всерьез обокрала – в том числе своего учителя Пухова – и чьи идеи выдавала за свои, якобы пионерские и оригинальные. Однако всерьез ограбленные сделали всего один залп (притом – не все) и отошли назад – в сторону, выпустив вперед себя одного Горского и наблюдая за тем, как он кромсает ее работу и как она не решается ответить ему публично ни единым словом. Но раз он был наказан за торпедирование диссертации Полкиной (однако не за то, что он принципиально неверно выступил против безнаказанности плагиата), то, следовательно, Небеса поставили ему в вину другое – насколько правомерно лично он, Михаил, участвовал в этом деле. Он вспомнил, что один из посылов, которым он руководствовался перед тем, как решить вмешаться в Полкинскую аферу, был тот, который придал ему бесконечно любимый и почитаемый из числа лучших писателей мира Уильям Фолкнер. Один из его Йокнопатофских героев – симпатичный, мудрый и скромный разъездной торговец швейными машинами В. К. Ретлиф (Владимир Кириллович – скрывавший, что назван так в честь своего русского предка), вмешался в личную жизнь одного слабоумного, испытывавшего любовную страсть к корове, не только потому, что он вообще принципиально против скотоложества, но еще больше потому, что ОН МОЖЕТ ЭТО СДЕЛАТЬ – хотя были у слабоумного и более заинтересованные в его нравственности и поступках люди – родные, близкие, владелец коровы, наконец. Но история с Полкиной и то, что за ней последовало в походе, заставляло, пусть и нехотя, но признать, что способен крупно ошибаться даже такой безусловный гений литературы как мистер Билл Фолкнер, почти инженер человеческих судеб. И теперь делом уже самого Михаила было уяснить, чем в высшем смысле и в абстракции он должен был исправить или пополнить свои воззрения ради того, чтобы избежать дальнейших ошибок, не отступаясь от убеждений и принципов. К счастью, на сей раз он пришел к итоговому выводу очень быстро (что неудивительно, учитывая, какому назидающему воздействию совсем недавно подвергся) – в его философском Кредо – или Регламенте управления развитием и совершенствованием Мироздания – не хватало еще одного Принципа. А именно: Принципа недопустимости пресечения каким – либо субъектом чужой экспансии, не задевающей его непосредственно и существенным образом.
