Именно в тот период, когда Михаил работал там, он завершил свой основной труд системным объединением всех Принципов в Регламент, достаточный для описания всего, что происходит в проявленной Вселенной вокруг нас. Это позволило ему в дальнейшем вновь вернуться к литературной работе, к которой, казалось, он уж утратил прежний интерес, хотя рассказы он продолжал писать все время. Поэтому Михаилу на первых порах было удивительно, что его вдруг потянуло взяться за роман. Он представлял, какой величины должно стать задуманное и сколь долго оно будет изматывающе, требовательно взыскивать его силы, терпение и время, которого вполне могло не хватить. Михаил поневоле вспомнил настораживающий пример Александра Исаевича Солженицына. Великолепный автор «Одного дня Ивана Денисовича» – действительно одного из шедевров мировой литературы – по ходу своей огромной литературной работы писал все хуже и хуже, очевидно, не потому, что растратил талант, а потому что перестал взыскательно относиться к качеству написанного «за один присест». И все из-за того, что боялся не успеть изложить вообще все то, чем была полна его голова. Отказ от долгой работы над рукописями безусловно привел к тому, что труды Солженицына потеряли многое от своей прежней образности и привлекательности, обесцветились и подровнялись под средний публицистический уровень и стиль. Михаил не сомневался, что перед ним стоит та же проблема цейтнота, однако решил работать как прежде – так долго, покуда сам не удостоверится, что сделал то, что собирался, не думая о том, успеет или не успеет. Впрочем, нет – напоминать об этом он все равно собирался – и напоминал, поскольку лень у него была совсем не Солженицынская (если у Александра Исаевича вообще был такой грех). Работа шла то туго, то споро, и постепенно далеко не целиком представлявшийся самому автору замысел приобретал определенность и стройность, которая выглядела близкой к необходимой. И первый вариант большого романа – такого большого, какого он от себя и не ожидал – был написан от начала и до конца. А дальше, каждый раз после перерывов, пошли перечтения с попутной правкой и дополнениями. В результате роман безусловно улучшался, но Михаил не спешил радоваться —чувствовалось, что эта вещь его еще помотает. И помотала. Но чем больше она взыскивала с него, тем дороже становилась его уму и душе. Михаил уже и вспоминал про себя о многом испытанном, виденном, передуманном не как-то неопределенно и произвольно, а в тех словах и выражениях, которые нашел для книги. Самоцитирование не вслух, а про себя не было грехом, а в деле оно даже помогало. Если что-то из жизни вспоминалось через хорошо запомнившийся собственный текст, это значило, что данный текст отработан как следует.
Впервые Михаил проникся уверенностью в этом после написания своих первых походных рассказов, потом повести о жизни и любви, о восхождениях и горных красотах, завораживающих людей, которые зовут их в альплагеря, а оттуда уже на вершины.
Удавшиеся тексты кристаллами откладывались в памяти подобно тому, как кристаллами входили в создание грандиозные горные сооружения и отдельные пики, врезавшиеся в небо скальными и ледовыми стенами, гребнями, ребрами, какие не смог бы ни измыслить, ни тем более соорудить в Натуре никто, кроме Высшего Творца. Одна только Марина рисовалась Михаилу в своем роде совершенно особой вершиной среди других прекрасных женщин, объединяющей высоту Эвереста и дивные формы Ама-Даблам.
