Шизофренической раздвоенностью сознания для себя и других? Боязнью остаться непрощенными Господом Богом за художества, которые прежде они себе позволяли? Или элементарным непониманием того, что не плоть уводит человека с пути истинного, а его глубинная внутренняя психическая суть, в подчинении которой на самом деле находится эта самая «греховная плоть»?
Что ни говори, а хорошо и со вкусом сделанная порнография пробуждает не только похоть (а часто даже и не столько похоть), потому что вводит в поле зрения эстетический эталон и служит своеобразным магическим зеркалом мечты, которая в голове еще не дозрела – и только потом она служит технологической инструкцией для тех, кто менее сведущ в сексе в сравнении с порногероями. Короче, непаскудная порнография всегда будет привлекать к себе, являя людям сокровенное и драгоценное, если вообще не бесценное, обостряя в эманациях чужих вожделений еще и свое собственное.
Среди всего откровенно отснятого и написанного в сексуальной сфере нередко встречались и настоящие художественные шедевры, теряющиеся, правда, среди моря банальных сюжетов и сцен. Но такова была судьба вообще любого искусства, а уж в том, что создание возвышенных сексуальных образов – тоже искусство, Михаил никогда не сомневался. В данном деле у них с Мариной существовало полное взаимопонимание, и нравилось или не нравилось им в общем одно и то же, и это лишний раз подтверждало, что не только главные встречные чувства соединяют их, что есть еще и множество других менее заметных или вовсе невидимых нитей, определяемых общностью предпочтений, укрепляющих их союз. Они делились друг с другом впечатлениями и мыслями совершенно откровенно, независимо от того, относились ли они к предметам приличным или неприличным с точки зрения «общепринятой морали» и не боясь потерять из-за откровенности свое лицо. А ведь это многим, очень многим мешает достигать гармонии в браке, когда люди равняются не на друг друга, а на абстрактную эталонную мораль. И это вместо того, чтобы обретать свое счастье вновь и вновь, вновь и вновь, вновь и вновь…
Малооблачная ночь с яркой луной, озарявшей Реку и береговую тайгу, казалось, требовала для своего описания никак не меньшего таланта, чем тот, с каким Архип Иванович Куинджи изобразил «Ночь над Днепром». Михаил долго смотрел, как небольшие темные облака, озаряясь по кромке золотом, проплывают мимо сияющего диска, иногда заслоняя его, и как облачные тени движутся по освещенному склону, где лунные отблески приобретали зеленоватые оттенки разной яркости, зависящей от плотности облаков.
Вид этого дикого места в свете луны вызывал в памяти не только шедевр Куинджи, но и еще что-то, менее определенное, однако вспомнить, что именно, Михаилу не удавалось.
Потом, забравшись в палатку, он долго лежал без сна на спине, глядя в полупрозрачный потолок, на который ветви ближних лиственниц отбрасывали тени, и силился найти общность зрелища, которым только что заворожено любовался, с ночными видами из других походов. Где еще лунный свет будоражил душу, обогащал представления о бесконечном разнообразии бесценных картин бытия, наблюдаемых в прямом смысле слова в подлунном мире?
На Кольском, недалеко от устья Стрельны, когда восходящая Луна на своем огромном краснозолотистом диске запечатлела чернью силуэт вершины ели, росшей на куполообразном холме?
На береговых скалах и воде Белого моря в стылую сентябрьскую ночь в Чупинской губе? На скально-лесистых островах Северной Ладоги? Или на гребнях вершины Белала-Каи над альплагерем «Алибек»? Или на гигантской стене Уллу-тау? Но ведь не только там Луна вызывала к жизни мистерию света, в котором, казалось, плавилось золото и серебро! Тогде где? В музее – нет, если не считать Куинджи. Может, на какой-нибудь выставке? «На выставке?» – насторожился Михаил – и вдруг вспомнил. То была выставка живописных произведений сотрудников института, которая была один-единственный раз организована профкомом. Экспозицию разместили в фойе старинного особняка, где на первом этаже располагались большой и малый конференц-залы, а на втором – фонд нормативно-технических документов. Как раз в этом фонде и работали оба автора работ, особо привлекших к себе внимание Михаила. Одного звали Николай Семенович, второго, точней, вторую – Людмила Федоровна. Михаил был лишь очень поверхностно знаком с этими коллегами, но после осмотра выставки он счел своим долгом высказать им свое восхищение.
