Николая Семеновича (он был кандидатом химических наук) приятно удивило, что Михаил первым делом похвалил не ту его работу, о которой говорили все (на ней была изображена Лестница Успеха – недвусмысленная аллегория безжалостной карьерной конкуренции), а другую – «Трамвай №11». Ее главными персонажами были теснящиеся на остановке мокрые зонтики, на которые отбрасывали тусклые отблески редкие уличные фонари. Чувствовалось, что подходящий к остановке трамвай ждут давно, что люди продрогли в уличной сырости и мечтают поскорей добраться до своих домов, в которых их может ждать тепло и уют – или хотя бы что-то, их напоминающее. Но до этого им еще придется штурмом, в давке завоевывать себе место в вагоне, чтобы затем в спрессованном состоянии доехать до своей вожделенной остановки. Польщенный отзывом, Николай Семенович поделился тогда с Михаилом тем, что из-за «Лестницы успеха» у него уже были неприятности с директором. Пестерев вызвал его к себе в кабинет и прямо высказал свое решительное несогласие с тем, как Николай Семенович представляет себе положение дел в институте. На полотне по редким перекладинам лестницы карабкались, тесня и сбрасывая, кого только могли, к черту вниз те, кто изо всех сил делал карьеру. Николай Семенович возразил директору, что написал картину еще в то время, когда он не только не работал в этом институте, но даже и названия его не слыхал. После этого разъяснения Пестерев вроде бы унялся, хотя и вряд ли вполне поверил – уж больно явно сходилось то, что изображала картина, с тем, что он сам усердно насаждал. И это наилучшим образом подтверждало, что художнику-любителю и в этой работе удалось ухватить самую суть явления, в данном случае – изобразить универсальную модель, которую любой карьерист мог принять на свой счет.
Не менее лестно Михаил отозвался и о работе Людмилы Федоровны. До этого случая они вообще еще ни разу не разговаривали, просто здоровались при встречах в коридорах и во дворе. – «Как вам удалось передать такое яростное сияние снегов и отблески света на бревенчатых стенах и в окнах избы под Луной? Вы, наверно, уже давно работаете маслом?» – «Что вы! – зардевшись от смущения и удовольствия, созналась Людмила Федоровна. – Всего лишь десять месяцев!» – «Ну, тогда еще более поразительно! На работу начинающего совсем не похоже! И у мастеров не часто увидишь подобное! – ничуть не кривя душой, подлил елея Михаил. – Мне было просто трудно оторваться!» – «Спасибо, Михаил Николаевич, мне очень приятно услышать такую похвалу от вас!» Михаилу послышалось, будто она акцентировала ударение на словах «от вас», однако на чем могла основываться в ее глазах авторитетность его суждений, если они ни разу ни о чем не разговаривали, не только об искусстве? На слухах? От кого? На каких? Своим художественным вкусом Михаил всегда нескрываемо гордился, это правда. Но ей-то что могло быть известно о том? Короче, не имея конкретных сведений о ее отношении к своей персоне, не стоило воображать о себе слишком много. – «Я думаю, вы добьетесь новых успехов в живописи, – сказал он тогда совсем похорошевшей даме. – Вы не жалеете, что не занимались ею с ранних лет? Впрочем, – спохватился он, – вы доказали, что и сейчас не поздно». Случайно Михаил знал, что ее дочери уже семнадцать лет, хотя мать выглядела достаточно молодо. – «Я пытаюсь продолжать», – ответила Людмила Федоровна. Они смотрели друг другу в глаза, и Михаил постарался уверить ее в том, что будет рад, если она не зароет в землю свое дарование: «Я очень надеюсь, просто уверен, что у вас все получится. В конце концов, что, кроме творческих занятий, способно развить главное в нас самих? Я очень рад, что узнал вас с этой стороны». – «Еще раз большое спасибо!» – взволнованно отозвалась Людмила Федоровна, пожимая ладонью пойманный кулак Михаила. Больше они никогда не разговаривали, потому что очень скоро после этого Пестерев провалил Михаила по конкурсу, и ему пришлось срочно уходить в другой институт. Однако лет через шесть или семь Михаилу пришлось вспоминать о Людмиле Федоровне и даже как будто узнать ее еще с одной стороны.
