Старые приятели – однокурсники Марины – однажды дали им посмотреть уже изрядно потрепанный экземпляр английского эротического журнала «Эскорт». Листая страницу за страницей это издание, изобилующее фотографиями очень необремительно для ищущего клубнички взгляда одетых или вовсе не одетых молодых дам и юных леди, Михаил вдруг наткнулся взглядом на очень знакомое и не совсем молодое лицо. – «Людмила Федоровна!» – поразился он, хотя прекрасно понимал, что это не может быть она. И действительно, бегло познакомившись с комментариями к фотоочерку из девяти фотографий, в разных ракурсах показывавших прелести одной и той же дамы, он выяснил, что некий читатель «Эскорта» мистер Т. из города Лидса в своем письме упрекнул редакцию в том, что она помещает в журнале фотографии только очень молодых особ, в то время как женщины в возрасте зрелости нередко превосходят по воздействию на мужчин этих юных леди. В доказательство своей правоты он приложил к письму серию фотографий своей жены Эйлин с просьбой опубликовать их. И именно на первой из этих фотографий миссис Эйлин Т. из Лидса была невероятно похожа на москвичку Людмилу Федоровну лицом, да и телом, пожалуй, тоже. Снимок был сделан со спины, но дама повернула голову назад и с доброй улыбкой смотрела на снимавшего мужа, словно спрашивая его: «Так»? И в глазах ее, по очень точному выражению героя повести Юза Алешковского «Николай Николаевич», «не было никакого блядства». На героине был только узкий кружевной пояс для крепления чулочных резинок и, к сожалению, белые, а не черные чулки. Вид красивых сочных ягодиц заставил Михаила вспомнить, что после разговора с Людмилой Федоровной он при встречах более пристально, чем раньше, стал вглядываться не только в ее лицо, и убедился, что фигура у нее тоже хороша. Тогда в нем и шевельнулось в голове, а не попробовать ли приударить за ней, но тут же вспомнив о Марине, он отказался от этой мысли. Лишь пару раз потом он вспоминал о Людмиле Федоровне и об импульсе, который толкнул его с ней. Случайностью ли было то, что он все же увидел интимные места пусть и не самой этой дамы, но все же достаточно близкого ее подобия? Как можно было ответить на этот вопрос с полной определенностью? Скажешь – «Нет», – и можешь ошибиться, потому что по большому счету случайных событий в мире не происходит. Скажешь – «Да,» – и тоже можешь оказаться неправ, ибо чем, кроме нюансов, отличается внешность людей, относящихся к одному генотипу, а нюансов на фотографиях не увидать. Вот и то, что он возбудился при этом воспоминании, к которому по отдаленной ассоциации привел его тот же лунный свет, который так живо передала на своей картине Людмила Федоровна, не было случайностью. Где еще, если не в одиночестве, так исправно срабатывают инстинкты, которым никакого ходу здесь нет?
Сколько миллиардов лет назад единое прасущество раскололось на два пола? Что с тех пор заставляет каждого искать свою неведомо где обитающую половину или хотя бы ее суррогат, перемещаясь из одной инкарнации в другую? Даже подумать страшно.
С этими мыслями его и сморил сон. Утром Михаил не смог вспомнить, что привиделось его раскаленному мозгу перед тем, как открыл глаза, но чувствовал, что что-то все-таки видел. Точного ответа на этот счет он, разумеется, не обнаружил. Зато, вороша память по поводу фотографирования голых жен, Михаил вспомнил свою историю с Леной. Не так давно, перебирая папки со своими материалами, он случайно наткнулся на одну, которую сразу узнал. Внутри ее задней стенки была сделана прорезь, открывавшая доступ в «секретный отдел». В нем как раз и скрывались голые фотографии бывшей жены, сделанные за тридцать пять лет до этого.
Михаил хорошо помнил, с какой страстью и воодушевлением готовился к тем памятным съемкам. Во-первых, Лена была не в восторге от его идеи. Но он был настойчив и добился – таки ее согласия. Во-вторых, он еще почти не снимал при искусственном свете, и ему следовало самым тщательным образом приготовиться к «действию», потому что в случае неудачи второй попытки уже могло и не быть. Как он тогда хотел ВСЕГО, то есть полной свободы действий! Чтобы Лена позировала предельно откровенно, как только возможно при демонстрации ее женских достоинств и ее женских тайн! С каким энтузиазмом он покупал фотопленки высокой чувствительности и штатив-струбцинку со слабой надеждой (конечно, не оправдавшейся), что он закрепит на ней наведенный на Лену фотоаппарат, включит автоспуск и пристроится к ней, поместив себя куда надо, еще до того, как щелкнет затвор! А как он дома вкручивал мощные лампы во все рефлекторы, имевшиеся в доме – от электрообогревателя до «синего света», – заранее представляя готовые кадры! Напряженный сверх всякой меры, он все же вынужден был скрывать свое крайнее нетерпение и пыл, чтобы Лена вдруг не заартачилась. Он и так в своих воспаленных фантазиях то и дело наталкивался на их неосуществимость, поэтому надо было стараться достичь хотя бы максимума возможного.
