И он – таки заснял Лену с разных сторон под разными углами – и даже взлетел на шкаф, откуда сделал кадр, где Лена лежала головой к аппарату, но зато с широко раздвинутыми ногами. И везде, откуда бы Михаил ни смотрел, он буквально истекал похотью и одновременно чем-то лучшим и более благородным, нежели похоть, и еще, разумеется, неполным, но восторгом! Свершилось! Он снимал, и Лена не осталась совсем равнодушной, ей тоже захотелось предстать на снимках во всей красе, и все это сплавилось в конце концов в слитное многословное макрослово: СТРАСТЬ-ЛЮБОВЬ-ПОХОТЬ-ВОСТОРГ-ЖЕЛАНИЕ БОЛЬШЕГО.
Конечно, потом была любовь. Конечно, он был рад и доволен, но признаться, что счастлив, не мог. Все его усилия прорваться сквозь существующие ограничения со стороны Лены принесли очень скромный успех. Лена заинтересовалась привнесенной новизной лишь отчасти. Большего ей совсем не хотелось. И это был печальный и недвусмысленный факт. В то время ему и в голову не приходило, что в конце концов он разведется с женой из-за того, что ей не надо большего от него и в еще большей степени – от себя в качестве очередного взноса в поддержание их любви. Ее нежелание позировать перед фото- и киноаппаратом сыграло в этом не последнюю, но отнюдь не главную роль. Он и в те времена, еще до развода, редко заглядывал в «секретную папку», чтобы еще раз, так сказать, отвлеченно, взглянуть на прелести жены, хотя там и было на что посмотреть. Особенно удались три фотографии. Лена сбоку-сзади, когда она стояла на коленях и вытянутых руках поверх постели; Лена в позе композиции Тициана «Венера с зеркалом» – лежа на боку спиной к зрителю и с лицом, отраженным в зеркале; и та самая, которую он заснял со шкафа сверху вся лицом вверх, головой к аппарату, с широко раздвинутыми ногами. Увидеть это и через тридцать пять лет, пусть и ненароком, все равно оказалось приятно. Красота все равно красота, даже если ты от нее отказался в пользу другой женщины и красоты. Михаил, глядя на Ленины фотографии, все равно не жалел о потере. Уже года через четыре после этих съемок он начал систематически снижать свою любовь к Лене, сознательно направляя на решение этой задачи усилия своей воли и ума. Он не хотел быть более зависим от Лены, чем она от него. И их отношения неуклонно выравнивались, покуда чаша весов с ее стороны вообще не пошла вверх от точки равновесия. Они с Леной поменялись ролями, и ее власть над Михаилом кончилась не только раньше, но даже как-то категоричней, чем его власть над ней. С тех пор он не испытывал к ней ни тайного тяготения, ни любви в память об общем прошлом. Прошлое с Леной как будто само собой ушло из его жизни, – после него остались лишь события без особой эмоциональной окраски; короче, осталась история – в таком-то году было то-то, в таком-то случилось то-то, и ему порой становилось даже удивительно, что он более полутора десятков лет любил эту женщину, хотел ее сильней всего на свете, обладал ею, радовался вместе с ней, иногда чувствовал себя счастливым с ней и в постели, и в походах, и при обмене мыслями, и в качестве одного из родителей их дочери. Действительно, все это имело место в его жизни и душе, пока не превратилось в историю их брака. Следы, конечно, остались, но только следы. Эмоциональная память очистилась, жгучих воспоминаний не сохранилось. Слава Богу, расстались они уважительно друг к другу, и уважение с обеих сторон сохранилось. Могло ли что-то другое быть лучше этого для двух людей, убедившихся, что они не вполне подходят друг другу? Видимо, нет.
В течение следующего дня Михаил тоже много думал, вспоминал и писал, время от времени отдыхая на надувном матраце поверх пуховика с почти отключенной от всего головой. Он никуда не отлучался со своего бивака, считая, что к нему еще могут подойти туристы за предложенными продуктами, но они так и не появились. Это кое-что да значило. Во-первых, то, что они не утратили гордость и поэтому не пожелали получать вспомоществование от одинокого странника-старика. Само по себе это было неплохо, даже похвально. Во-вторых, – и это выглядело уже не так хорошо – это значило, что они решили спешить, чтобы выскочить из ненаселенки до того, как останутся совсем без продуктов. А раз будут неумеренно торопливы, в суете непременно обо что-нибудь споткнутся и потеряют много больше времени, чем если бы не спешили и умеренно поголодали. Стало быть, ни советы Михаила, ни его предложение взять продукты к месту им не пришлись. В-третьих, – и оно вытекало из второго – это означало, что Михаилу скорей всего еще придется столкнуться с ними на предстоящем пути несмотря на все его попытки отпустить их вперед подальше от себя.
