За Михаилом это действительно водилось, а Марину оно выводило из себя. Она заявляла, что ей надоело жить внутри какого-то склада, и тогда она начинала находить нужным ему вещам такие места хранения, что он подолгу не мог отыскать то, что ему вдруг потребовалось, и тогда, конечно, злился уже он. Каждая найденная или купленная им вещь, которая далеко не всегда могла сразу найти себе применение, просто ждала своего часа, напоминая своим видом, что она может пригодиться, и в конце концов в его инженерных мозгах прояснялся тот образ, присутствие которого в этих вещах изначально лишь предполагалось, и он конструировал и делал в металле и других материалах то, что могло хорошо и к удобству послужить либо в походе, либо в хозяйстве. Марине же было чрезвычайно трудно примириться с тем, что нужные мысли могут придти в его голову через десять лет, а то и вовсе никогда не придти. С последним Михаил долго не соглашался, но в конце концов должен был признаться себе, что да, действительно, многие вещи уже никогда не дождутся того, чтобы он определил им место в своих слесарно-конструкторских фантазиях, тем более, в конкретике. Он все чаще вынужден был напоминать себе, что на главное – на то, чтобы писать – остается все меньше и меньше времени и что по этой причине он должен отодвигать от себя не только мысли о постройке катамарана, для которого много лет доставал потребные материалы, но и отказываться от интенсивного чтения. Ему не хотелось отставать от современности в литературном отношении, даже если скоро уже должен был показаться финишный створ. Со стороны он и так, небось, казался ненормальным со своими незабытыми увлечениями. Ему бы на печке лежать или в кресле сидеть возле огня со своим ревматизмом, греть старые кости, вспоминать прошедшую жизнь и не нервировать родных своими походами по ненаселенке, да в одиночку, где его, если что, фиг найдешь. Видимо, так на него и смотрел поначалу командир вертолета, а потом и Игорь со своей компанией.
То, что он проходил те же пороги, которые должны были одолевать и они, наверное, слегка реабилитировало Михаила в их глазах, но что из того? Все равно он, по их мнению, был здесь неуместен. Возраст, в котором здесь надлежало показывать себя, был совсем не тот, в каком он сюда заявился. Для них он был чем-то вроде Деда Таруотера из рассказа Джека Лондона «Как аргонавты в старину», который в серьезном возрасте поперся за золотом на Клондайк. – «Но тот хоть золото искал, – подумал Михаил. – А ты что? Себя?» – «А разве не стоило? – возразил себе он. – Неужто на обретении золота все заканчивается? С золотом в кармане или в банке все равно надо что-то делать, в том числе и себя искать. К тому же здесь я нахожу свое золото – впечатления и итоги размышлений. Если кому-то этого кажется мало, то не мне».
Михаил вновь против воли задумался о встреченных здесь туристах. Они тоже самоутверждались по неизменной схеме, свойственной людям, которые впервые сталкиваются с чем-то, в данном случае – с опасной мощью воды, по схеме проб и ошибок и естественного отбора тех, кто находит удовлетворительное решение проблемы и готов сталкиваться с новыми. Михаил это уже проходил. И все равно в очередной раз должен был – и хотел – доказывать все сначала. Вот это, наверное, и выглядело наиболее странным при взгляде на него со стороны.
