Первые встречи с ней в Москве после возвращения из похода быстро сменились долгими разлуками. Дома у Инги не было телефона, а сама она звонила крайне редко – настолько редко, что, будь Михаил поопытней, он бы однозначно понял, что ему нечего ждать встречной любви. А так, даже понимая, что надежд крайне мало, он все же страшился упустить почти невероятный шанс. В одинокой любви он сгорал почти целый семестр, когда не выдержал и поехал к ней в институт. Других способов увидеться с Ингой у него не было. Караулить же появление любимой возле ее дома после Ирочки Голубевой он себе раз навсегда запретил. В институте он застал Ингу прямо с первой попытки. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что она ему не обрадовалась. Несколько вялых дежурных приветственных слов только подтвердили первые впечатления. Но не это больше всего поразило его, потому что молчание девушки уже давно приготовило его к осознанию своего фиаско. Всматриваясь в Ингино лицо, в столь памятные ее черты и в общем-то вполне узнавая их, он понял – и почти не ужаснулся, скорее поразился тому, что вот уж скоро полгода любит совсем другого человека, другую женщину, нежели та, которая сейчас стояла рядом и думала лишь о том, как бы прервать поскорей ненужную ей встречу и беседу. Инга в мечте была совершенно другой – любящей, воодушевленной и оттого еще более прекрасной. С равнодушной к нему реальной Ингой она не имела почти ничего общего. Михаил не стал затягивать их последний в жизни разговор и распрощался, спокойно сказав: «До свидания», хотя точно знал, что ни на какое другое свидание с ней больше уже не пойдет, даже если каким-то чудом мог бы на него рассчитывать. Короче, любая Инга, кроме той, которая жила в его мечте, в один миг перестала быть ему нужной, любимой, желанной, в то время как идеальный образ желанной отлетел и от реального существа и от него, и оттого на Михаила разом обрушилась тяжелейшая ПУСТОТА. Оказалось, что в мире после того, как из него выпорхнула идеальная Инга, ничего не осталось, кроме вакуума, и он влетел в него мало сказать как мотылек в пылесос. В этом вакууме, правда, все предметы не отличались от обычных житейских, он был так же наполнен людьми, как и прежний привычный мир, но в нем никто и ничто, в том числе и сам Михаил, не имело никакого смысла.
Если Инга еще и опасалась, что никчемный влюбленный будет ей докучать, добиваясь ненужных объяснений, то на самом деле ничего такого ей не угрожало. Михаил уже отлучил ее от себя и себя от нее и попытался найти какой-то разумный выход, но не сумел обнаружить его. Наступило труднейшее время в его жизни. Как раз подошла зачетная сессия, за ней вплотную надвигалась и экзаменационная, а ему ничего не хотелось делать, потому что если бессмысленно жить, то еще более бессмысленно сдавать какие-то зачеты и экзамены. Но он даже в таком состоянии все же помнил об одном своем долге перед родителями, перед семьей – заработать стипендию, совсем ничтожную сумму, но и на нее в семейном бюджете рассчитывала мама. Скрепя сердце, он окунулся в запущенные институтские дела. Лабораторные работы, практические работы в мастерских, зачеты, которые редко удавалось сдать с первого захода, но которые надо было сдать, чтобы деканат допустил к экзаменам, а уже от их-то результатов и зависело, дадут стипендию или нет. Для того, чтобы дали, надо было сдать всю сессию без троек. В потоке нахлынувших дел Михаил крутился почти как белка в колесе, едва замечая время суток. Он в буквальном смысле не взвидел белого дня. Уходил в институт в темноте, возвращался поздно вечером. Днем почти во всех помещениях института горел электрический свет, а посмотреть, что за окнами, было некогда. Однако и этому кошмару пришел конец. Михаил едва-едва не завалил на трояк последнюю пересдачу по математике. Собственно, преподаватель уже отпустил его с тройкой. В последней отчаянной попытке догнать последний вагон уже ушедшего поезда, то есть добыть ускользнувшую стипендию, Михаил открыл учебник академика Лузина по матанализу, нашел то место, которое подтверждало его правоту и понесся в аудиторию доказывать правильность своего ответа экзаменатору. Тот хмыкнул «Гм! Вам это давали?» – и подошел к сидевшему за соседним столом заведующему кафедрой. Михаил услышал: «Знаете, я Горского недооценил», – и переправил в ведомости с тройки на четверку.
Да, казалось, сессия и все связанное с ней извлекли Михаила на время из депрессивного состояния. Но вакуум в душе и в уме не исчез. Там, правда, все время что-то плавилось и переплавлялось, но толку покуда не было видать. Единственное, чего он достиг – так это понимания, что можно существовать и в вакууме, пусть и без особой надежды, что он чем-то способен наполниться, но все-таки не без нее. После следующей, весенней сессии он, к счастью, снова вспомнил о походах. Маршрут по Подмосковью от Сходни до Звенигорода проходил по живописным местам и, несмотря на частые дожди, оказался довольно интересным. В группе вместе с Михаилом шли приятные девушки, все сплошь студентки.
