Со станции электрички Михаил повел Милу и Лину по местам, где любил зимой ходить на лыжах. Привал они устроили на площадке, с которой открывался вид на глубокую долину речки Малая Вяземка. Осенний лес был полон прелести начавшегося увядания листвы и запаха умеренной сырости и прелости.
Тяжеловатую и рыхлую Милу прогулка сморила, и она задремала, если совсем не уснула, улегшись поверх ствола большой поваленной березы. Михаил присел на тот же ствол, но ближе к вершине и жестом предложил Лине тоже прилечь на ствол, показав на свои бедра, как на подушку. Она тотчас послушалась, но, едва положив на них голову, невольно вскрикнула:
– Ого! Да они у вас как каменные! Не то, что у Милы!
– Ничего другого предложить не могу. Конечно, бедра Милы! – Михаил озорно покрутил головой.
Впрочем, Лина и не думала жаловаться на неудобство. Она закрыла глаза – не то от солнечного света, не то потому, что дрема одолела и ее. Теперь Михаилу были хорошо видны по бокам разреза Лининой кофточки неприкрытые лифчиком основания впечатляющих грудных куполов. Он немного подумал и запустил обе ладони по бокам от разреза вглубь и обнаружил, что Лина ничего не имеет против ласки и даже против того, что он делает это совсем рядом с Милой, которая на самом деле могла и не спать.
Груди были не только крупные, но и твердые, и Михаил увлекся игрой. Но минут через десять Мила заворочалась, и руки пришлось с сожалением убрать. Зато он выяснил, что путь для него открыт, если будет желание. Однако желание пришло только через раз. Будучи у Милы в гостях вместе с Линой, Михаил на обратном пути проводил ее до дому, но не сделал ни малейшей попытки проникнуть туда вслед за ней.
Позже Лина призналась ему, что на вопрос Милы, как у нее было с Мишей, она успела сказать подруге: «Он не по этому делу». Но очень скоро сама убедилась, что поспешила с выводами. Следующий визит Михаил нанес к ней домой. Сначала они вместе с Лининой матерью посидели за столом, а затем они с Линой якобы «пошли в кино», а сами поднялись на второй этаж, где находилась Линина комната. На сей раз он не медлил. После первых объятий и поцелуев Михаил красноречиво показал глазами на тахту, и Лина сразу поспешила постелить постель. Они быстро разделись. Как он и ожидал, ни крупные бедра, ни бюст не выглядели разочаровывающе. Правда, талия совсем не была узка, особенно если смотреть сзади, как с сожалением отметил он. Но глаза у Лины сияли, она была послушна и в ходе первого же соития была явно хорошо ублажена. Со своей стороны Михаил тоже нашел новую любовницу приятной, хотя и не вызывающей особого восторга. Однако он так хорошо вел Лину от экстаза к экстазу, что она ему нравилась даже просто как поле сражения, на котором достигались победы одна другой убедительней. Именно в этом духе в своем «Былое и думы» высказался Александр Иванович Герцен насчет симпатии к себе со стороны барона Ротшильда, которому российский эмигрант Герцен продал свои имения и который заставил царя Николая I признать эту сделку, несмотря на то, что царь сперва запретил ее признавать.
Словом, Лина сразу понравилась Михаилу как любящая и необременительная любовница, только он с первого же раза не хотел смотреть на нее со спины.
С тех пор Михаил стал бывать у нее часто и регулярно. Он попросил Лину больше не делать перед ее матерью вид, что они уходят в кино, и они сразу поднимались в Линину спальню. На подоконнике в изголовье тахты стоял электропроигрыватель, и было довольно много долгоиграющих пластинок. Некоторые из них Михаилу очень нравилось слушать, но Лине, пожалуй, эти вещи нравились еще больше, запомнившись на всю жизнь тем, что в соответствии именно с их музыкальным сопровождением Михаил ритмами мелодий приводил Лину в непрерывное восторженное состояние, которое длилось примерно час, а после короткого отдыха продолжалось еще столько же. Особенно здорово ему работалось под записи Робертино Лоретти и Луи Армстронга. Про стремительную, в напрягающем ритме «Джамайку», он говорил Лине: «Это – сексуальная музыка!» А по поводу «Аве, Мария!» Шуберта, – «А это – Божественно!» Если играл или пел Сачмо, Михаил порой сам подпевал ему, пускаясь в импровизации на тему «Когда с девчонкой лег в постель и взял ее как лютый зверь…» Лина в восторженном самозабвении шептала его имя: «Миша! Миша!» – точно так же, впрочем, и как под «Джамайку», «Аве, Мария!» или даже под «Ла кукарача».
