Чуть остыв, Михаил осознал, что наличие двух моралей – общественной и личной, совсем не обязывает его принимать как закон для себя именно общественную, поскольку в данном случае он был прав полностью и определенно. И если из него будут вытягивать признание в том, что ЕГО сперматозоиды вызвали появление на свет Лининого ребенка и тем подвели (кто? Сперматозоиды?!) под действие правил общественной морали или гражданского кодекса, то он будет стоять на отрицании своего участия в этом деле до конца. Какое ему дело до прав ребенка, если он ПО ПРОСЬБЕ Лины дал ей свои сперматозоиды? Что он теперь, должен еще ОТРАБАТЫВАТЬ за них? Дудки! Да на их месте могли оказаться и чьи угодно еще! Лина как раз в самом начале беременности ездила в отпуск в дом отдыха. А кому не известно, что главным видом отдыха в таких домах является секс? В доме отдыха он ни разу не появлялся, а с кем там могла совокупляться она, никому не ведомо! Пусть попробуют опровергнуть это! Да у каждого нормального мужика таких «милых» как Лина, может быть тыща! Конечно, генетическая экспертиза могла бы показать его участие в «отцовстве», но, Слава Богу, генетическая экспертиза в СССР юридически еще не признана в качестве вида доказательства и обязать его к ее прохождению закон не может. Других же свидетельств и даже событий нет – ни совместного проживания, ни общего ведения хозяйства. Да, в гостях бывал, так что из того? Это не общее ведение хозяйства. В одной постели их никто не видел. Конечно, могут быть выдвинуты на первый план и лжесвидетельства. Но это не очень безопасно для той стороны, которая рискнет их использовать. Фальшь обязательно в чем-нибудь проявится, а уже он, будьте уверены, сумеет ее изобличить! – «Господи!» – очнувшись, подумал Михаил.
Только что мысленно пройденный им процесс тяжбы против покушения на свою свободу (и карман, конечно, тоже) на самом деле доказывал, что нет абсолютной праведности ни у той, ни у другой стороны, да и сама тяжба с точки зрения этих сторон касалась разных объектов – свободы личности, не связанной каким-либо добровольным ее обязательством, и права ребенка на возможно более хорошо обеспеченную жизнь. Следовательно, никакое из возможных решений суда по данному СЛУЧАЮ не могло стать ни справедливым, ни беспристрастным. Больше того, за всем этим столкновением житейских и нравственных интересов вдруг замаячила такая бездна фундаментальной непроходящей греховности всех сущих в этом мире, что Михаилу невольно вспомнилось поражающее по своей откровенности и точности признание великого Гете: «Нет такого преступления, которого бы я мысленно не совершил».
Такова была суть дела при столкновении в одной фокусной точке нескольких праведных эгоизмов, взаимоисключающих появление общего блага, к которому номинально стремится «цивилизованное» человечество уже не одну тысячу лет.
Рождение Лининого ребенка (все равного Лининого! Не его!) заставило Михаила открыть для себя и в себе много нового. Теперь та легкость, с какой он согласился помочь Лине стать матерью, представилась ему в первую очередь плодом абсолютного неведения насчет того, какую лавину последствий НА САМОМ ДЕЛЕ вызывает такой беззаботно-обыденный и как будто безответственный акт, как взбрызгивание семени в лоно доведенной до высшей страсти, но нелюбимой женщины. В результате ему с опозданием пришлось осознать наряду с правотой матери и всяческих защитников интересов ребенка, еще и правоту самых злостных беглецов – алиментщиков, к числу которых сам Михаил пока не принадлежал, но ряды которых мог пополнить в любой момент.
А спустя еще годы он отчетливо понял, что подлинное родство объединяет не тех из поколений родителей и детей, кого связывают общие гены и кровь, а тех, кто с любовью растит и воспитывает ребенка, с теми, кто с доверием и любовью перенимают от них нравственные устои и знание жизни вместе с эстафетной палочкой неразрешенных и неразрешимых вечных проблем, с которыми им придется мучиться точно так же, как предкам. Но это Михаил осознал уже потом, когда на его глазах и при его участии росла и становилась все более хорошо и свободно мыслящим человеком любимая внучка Света, в которой его собственных генов не было совсем.
Лине пришлось очень долго добиваться согласия Михаила повидаться с дочкой – всего лишь, чтобы самому убедиться, что «девка – люкс»! Он уклонялся, зная, что такое знакомство будет чревато какими-то новыми, еще не ведомыми покушениями на его свободу. Лина каждый раз надолго замолкала, но отнюдь не забывала о своем намерении. Иногда она звонила, чтобы узнать, не было ли в его роду той или иной наследственной болезни, или чтобы сказать, что водила Милу в фотоателье и фотографии получились замечательные. Еще из разговоров с Линой Михаил узнал, что дачу они с мамой продали и купили большую квартиру в другом районе Москвы, где ребенку не могли бы рассказать о его не вполне законном появлении на свет. В конце концов, Лина попросила Михаила встретиться для разговора, и на это он без колебаний пошел.
