Незадолго до этого разговора Лина внезапно с резкой болью в животе попала в больницу. Линина мать позвонила ему домой и просила проведать свою дочь там и ободрить ее запиской. Слово «записка» прозвучало уже настойчиво и несколько раз, что сразу насторожило Михаила. Съездить в больницу для ободрения он обещал, но свою записку он нарочито выдержал в столь лаконичном стиле, чтобы ее никак нельзя было бы использовать как доказательство его вероятного отцовства. Кроме пожелания скорейшего выздоровления там по существу не было ничего. Не хватало, пожалуй, только знаменитой стандартной приписки к бумагам, подписываемым Владимиром Ильичем Лениным, если он опасался, что они могут быть использованы против него: «Настоящую записку прошу вернуть мне».
Приехав в больницу, Михаил из отделения послал Лине «письмецо» в названную ее матерью палату, и Лина очень быстро спустилась к нему вниз, и они вышли на территорию. Это показалось странным. Хотя, конечно, боль могла пройти так же быстро, как и началась. Но все же в голову его закралась мысль, а не было ли помещение в больницу только способом выманить у него записку как «документ». На словах же Лина объяснила, что после появления резкой боли ее на «скорой» доставили сюда с подозрением на внематочную беременность. – «Плохо заделал,» – вроде как попрекнула она. – «Ну уж нет!» – достаточно резко возразил он, и Лина признала безосновательность подобного обвинения. Внематочной беременности в конце концов не оказалось. Ну, а «внутриматочная» шла своим чередом. Если больница была задумана ради записки, то это, конечно, было делом не Лины, а ее матери. Михаилу вспомнились и другие события, которые можно было считать принадлежностью далеко идущего плана сделать его законным отцом Лининого дитя. Его пытались соблазнить материальными выгодами. Сообщили о том, что Лина была наследницей состоятельных родственников в Москве и за рубежом. Показали цветные слайды явно дорогостоящей дачи, на которую его неоднократно приглашали и на которую он так и не поехал. Это делалось вроде как культурно и неназойливо, но Михаила больше раздражало, чем смешило, что в нем пытаются разжечь корыстный интерес и таким образом пробудить заинтересованность в новом браке.
В назначенный для родов срок Линина мать позвонила Михаилу и словно заправская теща, впервые обратившись к нему на «ты», сообщила, что Лина благополучно родила дочку. Она была полна ликования, которое Михаилу совсем не хотелось разделять. Он холодно поздравил «тещу» с рождением внучки, передал поздравления Лине, но от визита в роддом со всей определенностью отказался. Во время этого телефонного разговора он чувствовал себя совершенно взбешенным, еще не вполне понимая, почему. Впрочем, долго искать причину не пришлось. Одно дело было ожидать появления ребенка, к чему он действительно «приложил руку», другое – знать, что ребенок, чужой ребенок, родился, и уже в силу этого факта приступил – пока лишь через свою бабушку – к реализации своего естественного права на возможно более обеспеченную и гарантированную от опасностей жизнь, для чего ему требовались не только мать и бабушка, но и отец, в то время как отцом (а не зачинателем) Михаил никогда не соглашался быть в прошлом и не собирался становиться теперь. Собственно, именно это его и взбесило, что его уже без спроса стали считать за отца! Такого покушения на свою свободу воли он не собирался терпеть. И если у новорожденной Лининой дочери были свои права и возможности предъявлять претензии на всех причастных к ее появлению лиц, то за ним сохранялось не менее естественное право действовать по своему выбору, так как он никому никакого участия в жизни ребенка не обещал. Сделав Лине «одолжение», он совсем не считал себя связанным с ее дочерью каким-либо видом долга – вне зависимости от того, что об этом думают другие, и чего от него ждет господствующая в обществе мораль. При одной мысли, что эта мораль может быть обращена против него и его свободы воли, Михаил в один миг ощутил в себе доселе неожиданное, но, как теперь явно обнаружилось, правомерное преображение в возмущенного мужика – алиментщика, которого позвали для удовольствия и зачатия, а теперь хотят силой превратить в кормильца и отца. Он готов был драться за свою свободу как лев, на которого хотят набросить ловчую сеть.
