Ремезов поморщился. Скверное дело. Не потому что темное – тут как раз ясно все, убийца пойман с поличным, сидит в камере, зубами, вон, клацает и в одну точку смотрит. Эх, а ведь боевой офицер, и поди ж ты, накрыло как бедолагу. И не потому что Оля Мещерская – дочка Виктора Мещерского, главы северского отделения Южнорусского промышленного банка. А потому что ползут пересуды от таких дел по городу, и грязь липнет к людям, и мерзко все это. Не должны шестнадцатилетние девочки путаться с офицерами вдвое себя старше и уж так умирать точно не должны.
– Это, значит, для вас интересный случай? – хрипло спросил Платон Сергеевич. – Там, в холодной, совсем девочка лежит. Ей бы жить и жить, замуж выйти, детей рожать, мужа радовать. А ее сейчас наш Рагин рассматривает, как этот ваш… препарат в анатомическом музее. Нечего вам там делать, Вера Федоровна. За лекарство спасибо, но, увы, никак вас к телу пустить не могу.
– Я потому и пришла, – серьезно сказала Вера. – Оля нехорошо умерла. Неправильно.
Ремезов резко затушил сигарету, закашлялся, отпил лекарственный чай. Хотел сплюнуть, но сдержался.
– Как будто можно правильно! – возмутился он. – Вы меня извините, но раз уж разговор повернул в такие материи, то я начистоту буду. Вы себе выбрали очень странный предмет для увлечения, а я, знаете, повидал смерть. Очень даже повидал.
Взгляд у него стал жесткий.
– Я, знаете, и в переделках в Ляоляне, и при Шахэ побывал. Холм одного дерева – не слышали, Вера Федоровна? А на этом чертовом холме все друзья полковые у меня полегли, прежде чем мы его взяли. А на черта, спрашивается? Чтобы потом японцам отдать? Так вот я здесь сижу не для того, чтобы ваше праздное любопытство удовлетворять, и девочка эта – вовсе вам не игрушка для развлечения. Антрополог… – с горькой усмешкой повторил он. И еще раз отхлебнул чайку – по телу прямо мурашки побежали, и мысль у следователя тоже куда-то побежала, и внимание его потекло куда-то в сторону соседней комнатки, где кушетка.
К его удивлению, Остроумова не стала спорить.
– Понимаю, Платон Сергеевич, – сказала она. – Что ж, спасибо за уделенное время, не смею вас задерживать. У вас дела важные, куда уж нам.
– Вера Федоровна, прошу вас, не обижайтесь, – на Ремезова накатила сентиментальность – как будто он рюмки две уж выпил и с отвычки захмелел. Давно такого не было – вот уже и войну вспомнил.
Остроумова улыбнулась и встала. А высокая какая, изумился Ремезов, выше него будет!
– Всего доброго, Платон Сергеевич. – Она вернула стул на место у стены и вышла. И в то же время следователя потянуло на кушетку, да с такой силой, что он едва доплелся до спального места и забылся сном небритого младенца.
Алым и лиловым цветет лиана тимбо и дарит она покой сердцам, а если переусердствовать с дозировкой, то и вечный.
Если же к отвару гелиотропа и цеструма чилийского добавить в умеренном количестве растертые цветки лианы тимбо ботикарио, которую европейские ботаники называют
Вера спокойно прошла через зал – суеты и шума и без нее хватало, потому как на съезжую как раз доставили компанию крепко повздоривших извозчиков. Один из них, в фирменном синем кафтане, густобородый и крепко сбитый, помоложе, наседал на другого – тощего, с бородкой клинышком и мелкими поросячьими глазами, уж ветхого годами. Одет второй был не в пример хуже первого и по всему проходил по разряду ванек – захудалых мужичков, которые приезжают в город из окрестных деревень и ютятся на постоялых извозчичьих дворах, где спят по десять человек в одной комнате вповалку, едят одну луковицу на троих и кулаком закусывают, а на промысел выезжают ранним утром или ближе к полуночи, чтоб не гневить городовых и горожан худыми лошадьми и дрянною упряжью. Кой его черт погнал посреди бела дня на заработок – поди разбери. Из шума и склоки, которая продолжалась в участке, было ясно, что ванька в нарушение всяческих негласных правил перехватил дорогого клиента у городского извозчика, а тот, значит, обиды не стерпел и нанес ему оскорбление действием. Каковой след действия расплывался под глазом ваньки-старичка. Тот, в свою очередь, призывал в свидетели Матерь Божию Заступницу и господина пристава, выставлял бородку, щерил мелкие зубы и мелко плевался во все стороны.
Через присутствие можно было караван провести – никто б и глазом не моргнул.
Вера миновала свару, подхватила в углу развесистый цикас в горшке – его она приметила при входе. Пригнулась, вошла в двери. За ними обнаружилась узкая каморка, где переодевались двое городовых. При виде дамы с вечнозеленым веником они замерли – в кальсонах и со штанами в руках.
