– Группа, подъем! Всем вни-и-из! – закричал он что было сил, но тут же поняв, что этой своей командой он губит товарищей, выкрикнул вторую, спасительную. – Отставить! Под карниз, ложи-и-ись! – и бросился к разведчикам, бегущим по диагонали склона под выступ гранитного козырька. Он бы тоже успел добежать до него, если бы глаза, привыкшие к темноте, не увидели страшное: капитан Никитин на бегу запнулся о камень и упал как подрубленный. Не секунды, а доли секунд оставались Павлову на раздумья. Он понял: спасти командира сейчас может только он. Такого гигантского прыжка солдат не совершал еще никогда в своей жизни. Настигнув капитана, Павлов рухнул на него сверху, закрыв своим огромным сильным телом. Его ударило почти одновременно в спину и в голову. Обожгла короткая горячая боль. Потом удары последовали один за другим. Теряя сознание, Павлов продолжал прижимать к земле тело капитана Никитина.
Ральф Чекерз не сводил бинокля с включенной опцией ночного видения со склона сопки, по которому шел грохочущий камнепад. В неестественном зеленом свете прибора он отчетливо видел, как валом камней и облаком густой пыли накрыло бивак спящих преследователей. А вскоре появился огонь, оранжевая полоса пламени стала охватывать левую часть сопки. Вскоре быстрым шагом подошел Зверев, тяжело дыша, остановился рядом.
– Ну, как? – спросил Чекерз.
– Сам видишь – как! – прохрипел тот. – Теперь давай здесь запаливать, дайко-ся мне еще штук несколько твоих зажигалок: я начну слева, ты справа! Сойдемся здесь же.
– Понял! – Ральф сунул ему в руки упаковку с брикетами.
Через несколько минут подножие сопки было объято пламенем. Под воздействием ветра, огонь широкой волной стремительно полетел вверх по крутому склону.
Диверсанты встретились минут через двадцать. Зверев снял малахай, отер ладонью вспотевшую лысину, с нескрываемым ликованием сказал:
– Кажись, всем кранты… А ежели кто и уцелел после каменьев, пущай теперь жарится, с переломанными ходулями далеко не уползешь.
– Не жалко соотечественников? – покосился на него Чекерз.
Тихон Зверев ничего не ответил, в его злобно прищуренных глазах сполохами отражалось пламя таежного пожара.
«Не такой уж ты и тихий зверь, как казалось поначалу…», – подумал Ральф, вслух же произнес:
– Уходим, старик, дело сделано, погони теперь, надеюсь, не будет…
Светлана Березкина проснулась ночью от какого-то кошмарного сновидения. Поймав рукой шнур, включила ночник, села на кровати, с минуту бессмысленно смотрела перед собой, прогоняя тяжелый сонный дурман. В сознании проносились какие-то обрывки: искаженное жуткой гримасой страшное лицо преследовавшего ее человека, его липкие руки, от ледяных прикосновений которых она пыталась ускользнуть…
Встряхнув головой, Светлана окончательно пришла в себя. Сердце застучало ровнее. Она выключила ночник, свернулась калачиком под одеялом, пытаясь снова заснуть, но не смогла. Тревожные мысли потекли одна за другой.
«Почему Игорь не написал в своей записке, куда убывает? Черкнул всего несколько слов: «Не теряй, скоро вернусь». Наверное, не имел права сказать больше, дело-то военное… Хотя ни для кого не секрет, что вот-вот начнутся большие учения, слухи об этом уже давно ходят по гарнизону. Скорее всего, срочная командировка Игоря связана именно с этим, ведь даже ребенку известно, что в подобных делах первой всегда начинает разведка…
Сколько уже прошло дней? Целых три… Но скоро утро, а значит уже начался четвертый. Не сегодня-завтра Игорь возвратится, и они снова будут вместе… А вообще-то он сильно изменился за последнее время, стал задумчивым, отчасти даже замкнутым. Может, обиделся из-за того ночного разговора, когда она сказала, что не желает, чтобы он тащился позади всех, был тыловиком-обозником… Да-а, хороша жена, нечего сказать! Нашла время читать нотации и проповеди. Знала ведь, как трудно дается ему воинская служба. Видела, что приходит домой измотанный, убитый своими постоянными неудачами. Могла бы, кажется, утешить теплым словом, как-то поддержать. А она ляпнула: «Может, ты с парашютом прыгать боишься?» А он, тем не менее, прыгает! Да, да, именно после того дурацкого разговора он и замкнулся, совсем перестал рассказывать ей о своих делах. Что ж, виновата в этом сама, это надо признать со всей ответственностью…»