Дождавшись, когда просьба будет выполнена, я закрыла глаза и вытянула вперед ладони. Словно могла почувствовать нужное, каким-то другим, неизвестным мне органом чувств. Я водила ладонями вверх и вниз, не касаясь предметов, и пыталась поймать ощущения.
И вдруг ощутила тепло. Такое, словно родители были снова рядом. Словно они стояли за моей спиной, придерживали меня за плечи и не давали рухнуть в отчаяние. Храм Скорби. Ну, конечно!
Я открыла глаза и присела напротив простой, с потертым и кривым краем деревянной чаши. Вот она. Чаша, полная скорби сотен и тысяч эйолов, что приходили сюда вспомнить о своих потерях и назвать имена тех, кто больше никогда, никогда не встретится им в этой жизни. Чаша, полная надежды на будущую встречу.
– Мелиалора Ашерелле скорбит об Азунаре Ашерелле, своем погибшем отце.Больше ничего не опасаясь, пытаясь только сдержать слезы, что так и рвались наружу от слишком сильных впечатлений, я обхватила ладонями чашу. И прошептала прямо в нее, словно знала, что именно так и стоит поступить:
– Что?
– Ничего, – я не думала, что Харан сумел расслышать мое полное эйольское имя, как и имя того, благодаря кому я смогла эту чашу взять. Называть имя мамы я не стала. В ней не было эйольской крови, и я не знала, могу ли ее упоминать в этих залах. Но я поминала ее в душе. Тихо и со всей моей нерастраченной дочерней любовью. – Это то, что тебе нужно. Это не та чаша, которую невозможно вынести из долины, но тебе нужна именно она.
Я медленно, тяжело поднялась, вытерев рукавом слезы. Они все же пролились парой горячих дорожек по щекам, но я им была рада. Сердце словно бы стало меньше тосковать о потере. Словно часть моей печали и боли перелилась в эту самую чашу.
– Ты уверена?
– Больше ничего из этой комнаты мы взять все равно не сможем. И да, я уверена. Но Харан, нам лучше как можно быстрее убраться из этой долины.
Я старалась говорить спокойно, но чувствовала, что нам здесь больше не рады.
– Утром, – пообещал Жар, и мне оставалось только надеяться, что это не будет слишком поздно.
**
Стоило небу окраситься серыми предрассветными оттенками, как мужчины поднялись на ноги. Лагерь собирали быстро: пока кипел чайник, Рубер нарезал вяленое мясо, раскладывая его на подсохшие вчерашние лепешки, Харан с Терном уже навьючили лошадей и подготовили повозку. Осталось совсем немного дел, и можно было отправляться. Но чем дольше я смотрела на горы, испещренные пещерами и нишами, переходами и тоннелями, тем яснее понимала: мы опоздали. И то, что за все время нашего нахождения в долине, на нас напали только «креветки» – это не наше везение, а доброта местных духов и богов. Но все она уже вышла и больше не осталось…
– Давайте поедим в дороге? – закидывая в седельную сумку остатки собственных вещей, предложила мужчинам.
Терн уже сидел на бревне перед кофейником, запихивая в рот огромную тортилью и глотая куски почти целиком.
– Пара минут нам несильно помогут, – качнул головой Харан.
Однако я не могла есть. Куски застревали в пересохшем горле, а по спине волной бегали мурашки. Словно кто-то за нами смотрел. Откуда-то из засады, издали, но так, что видел все. И от этого становилось совсем не по себе. Может, я просто устала?
Оставив попытки проглотить кусок тортильи, я принялась кругами ходить по поляне. Это происходило как-то непроизвольно, но через три или четыре круга, мужчины вдруг с кряхтением поднялись. Остатки кофе были выплеснуты в кусты, быстро остывающий речной камень завернут в ткань и убран в сумки, и вот тут все уставились на меня. Словно это моя вина!
– Ну что? – не выдержав трех напряженных взглядов, я передернула плечами. Хотелось возмущенно всплеснуть руками, но почему-то казалось, что мужчины этого жестов не поймут, как бы я ни пыталась вложить в него все свое возмущение. Это не благородные ленивые доны, а солдаты. Пусть и офицеры. А на подобных ужимки, принятые среди благородных девиц и передающиеся по наследству от матерей к дочерям, как-то не сильно действовали.
Так что я только возмущенно вздернула бровь, как это частенько делала Харан, демонстрируя свое недовольство.
– Поехали, манипуляторша, – обреченно, словно я была грозой или снегопадом, с которыми ничего нельзя было поделать, махнул рукой Жар.– Мы наелись на целый день вперед. Но если ты нам так же испортишь ужин…
– Так, я ничего и не делала! – мое возмущение было достаточно правдоподобным, но Харан только хмыкнул. Слишком долго мы были в пути все вместе, чтобы не понимать произошедшего.
– Конечно-конечно. Мы так и поняли. Вот только, Лора, ты свое «ничего» в следующий раз прибереги на после завтрака, а? Нам же кусок в горло не лез, а дорога, она не простая и не то чтобы короткая, – с легкой обидой помогая мне сесть в седло, попросил Терн.
– Убираться отсюда надо, – упрямо и уже без намека на шутку, твердо ответила мужчине. Да так, чтобы остальные непременно услышали.
– По какой дороге мы поедем? – Рубер сел на козлы, готовясь править повозкой. Мне же досталась в качестве прицепа одна из вьючных лошадок.