Занавески на окнах Матвея и Павла были закрыты. Внутри было светло. Матвей, как никогда, чувствовал одиночество. На диванчике сидел молодой цыган. Он не был геем. А был обычным педерастом. Ничего изысканного, деликатного и эстетичного. Грязный цыган с большим задом и жирными грязными волосами. У него была иссиня-черная борода. Заостренная книзу. От него ужасно воняло. Он ел. Уже второй час подряд он ел без перерыва. Матвею даже не хотелось смотреть на него. Цыган молчал. Им не о чем было говорить.
— Уходи, если наелся…
Цыган проглотил кусок и посмотрел прямо в глаза Матвею. У него был собачий взгляд всемирной скорби…
— Мы разве не будем обниматься?
Теперь Матвей был вынужден посмотреть на цыгана. Перед его глазами появилось лицо Павла. Он молчал, не мог произнести даже слова.
— Я могу всего за пять левов показать тебе потрясную игру.
Слеза выкатилась из глаза Матвея. Поползла вниз по щеке, обогнула его рот… Матвей слизнул ее… И не мог произнести ни слова.
— Я могу тебе спеть…
Цыган встал со своего места, стряхнул крошки со своих брюк и пошел к столу. Его тело изгибалось в талии при каждом шаге. Это должно было выглядеть соблазнительным. А выглядело жалким.
Матвей беззвучно плакал. Он попытался глотнуть воздуха. Вдохнул, но не полной грудью.
— Ты можешь меня побить… за десять левов.
— Уходи.
Он дал цыгану пять левов и открыл дверь.
Он ослаб, опустился, чувствовал себя разбитым и мертвым. Как Павел. Только он не лежал в морозильнике.
Цыган ушел, как собака. Уличная, мокрая, счастливая собака с пятью левами в кармане.
Вся скорбь на свете осталась в доме Матвея и Павла, но Павла не было, и поэтому он не получил своей доли. Она обрушилась на голову Матвея, раздавила его, размазала, отпечаталась на нем, и он приобрел ее форму.
Некоторые печали не делятся поровну.
Иногда рассказчики доходят до такого места, на которое не ступала их нога. Однако героям истории нужно там побывать. Тогда они прибегают к помощи других рассказчиков, которым удалось справиться с ситуацией… Они открывают атласы, путеводители, брошюры для туристов, смотрят фильмы, читают книги, а более всего полагаются на собственную фантазию.
Швейцария. Реклама шоколада «Милка». Одни бобры заворачивают шоколад в фольгу, другие массируют коров, всегда есть кто-то, кого используют на тяжелом физическом труде. Туристы здоровы и улыбчивы. Туристки сексуальны. В рекламе «Милки» никогда не идет дождь. Поляны изображаются зелеными, коровы — лиловыми.
Швейцария.
Маленькие городки, похожие на деревни. Чистые улицы. Нереально чистые улицы, сады, дома-пансионы. Хозяйка предлагает брынзу, которую делала не она. Здесь едят хлеб. Неторопливые люди. Бюргеры. Понимаешь, что время тут остановилось, то есть ему никогда не придавали значения. А ведь производят часы. Бывает и так.
Когда Фанни спросила у одного пожилого мужчины, сколько времени, он посмотрел на солнце и сказал, что сейчас обед. Швейцария.
Фанни и Уси приехали в Швейцарию поездом. Они могли полететь самолетом, но врачи посчитали, что лететь опасно для здоровья Фанни.
Мерзавец с семьей приехал тем же поездом. Они тоже могли бы прилететь самолетом, но это было слишком дорого.
Они не встретились на вокзале в Люцерне. Это называется случайность. У них были разные цели. Это называется преднамеренность. Большинство слов заставляют нас ковыряться в них. Потому что они раздражают. Преднамеренность похожа на ранку с корочкой. Постоянно сдираешь корочку. Ранка выпускает несколько капелек крови, и снова образуется корочка. Преднамеренность. Тебе представляется человек, который идет перед собственными намерениями, а они тащатся за ним по жаре. Или другой, который кричит: «Намерил!» А сам ничего не измерял. Вот так. В Швейцарии люди не верят в случайности. У них все рассчитано до секунды, и они очень удивляются, если этого не случается.
На вокзале в Люцерне Уси и Фанни сели на другой поезд. И сошли в городе Шпиц, в котором несколько лет назад супруга Зафира рассталась со своим туберкулезом.
В том же городке расположился Мерзавец со своей семьей.
Все они попали в пансионат госпожи Джованны Кунц — семидесятивосьмилетней старой девы, которая одна во всем городе принимала болгар. Видимо потому, что она понятия не имела, где находится Болгария, за всю свою жизнь она всего два раза ездила в Женеву и один раз в Лозанну. Для нее это был конец света.
