— Светло-зеленый цвет — это люди, идентифицирующие себя как болгары, — пояснил я, — зеленый цвет чуть потемнее — это западные болгары, сиречь македонцы. Сорок лет раздельного существования наложили на них свою печать: сейчас они еще чувствуют общность с болгарской нацией, но к середине семидесятых годов это явление сойдет на нет. Серо-зеленый цвет светлого оттенка — это сербы, темный оттенок того же цвета — черногорцы, концентрированная и акцентуированная версия сербов. Как видите, черногорцы на девяносто процентов живут в Черногории, а вот сербы разбросаны далеко за нынешними границами Сербии, стремятся с ней воссоединиться, но ничего не смогут сделать, ибо тут, на Балканах, вместо того, чтобы сдвигать границы, области заглатывались целиком вместе с чужеродным населением. А потом не раз из-за этого лилась кровь, в первую очередь сербская, но и остальных народов тоже. И то же самое касается хорватского народа, значительная часть которого проживает в Боснии и Герцеговине. Сейчас среди них сильно стремление к соединению с сербской нацией, но мне известно, что всего через несколько лет эта тенденция сменится на противоположную. Во время Второй Великой войны, когда созданная трудами короля Александра Югославия была уничтожена германо-болгарским вторжением и Хорватия получила независимость, все сербы там были объявлены государственными рабами. О том, что там творилось во время последнего распада югославского государства, я сейчас в деталях рассказывать не буду. Большие дяди в Европе сказали «можно», и хорватские власти принялись унижать и уничтожать нетитульное сербское население под бурные аплодисменты своих внешних покровителей. Доберусь до тех уровней — ноги вырву всем причастным или просто стоявшим рядом, ну а в данном случае, когда не дошло еще до таких эксцессов, следует сделать так, чтобы все сербы жили в Сербии, а хорваты в Хорватии. Только так, и не иначе.
Очевидно, по ходу произнесения этой речи из меня опять полез наружу младший архангел: присутствующие, явно напуганные таким явлением, постарались отстраниться от меня подальше. И даже у кайзера Вильгельма вылезли на лоб его белесые буркалы. Только принц Джорджи казался внешне невозмутимым, хотя и слегка побледнел. Воистину храбрец из храбрецов.
— Спокойно! — сказал я. — Ни к кому из здесь присутствующих мой гнев не относится. И даже нынешнее поколение хорватской нации не может быть подвергнуто наказанию за то, что оно пока не совершало. Есть в Аграме, конечно, отдельные безумные интеллигенты-отморозки, ничуть не лучше своих сербских оппонентов, но это пока лишь единичные явления в нынешней хорватской действительности. Вот когда в Основном Потоке сербское запредельное самомнение столкнулось в одном государстве с таким же хорватским самомнением и подавило его ногами жандармов и судейских чиновников, тогда и пришло время хорватского сепаратизма и кровавого национализма. И мы должны сделать все возможное, чтобы это не повторилось в вашем мире.
— Э, господин Серегин, а почему вы так уничижительно отозвались об интеллигентах? — с недовольным видом спросил господин Малинов.
— Не путайте интеллигента и интеллектуала, — сказал я. — Если первый строит теории, оторванные от действительности, то второй работает исключительно с фактическим материалом, и его выводы точны, как законы Ньютона. То, что создал или построил интеллектуал, будет служить века, а попытка воплощения интеллигентских теорий может стоить миллионов жизней, и в конце все равно выйдет пшик. Ведь вы же, господин Малинов, по основному образованию юрист?
— Да, юрист, — ответил тот. — И какое это имеет значение?
— Юрист знает, что закон суров, но это закон, а также то, что при расследовании преступления всегда следует искать того, кому оно выгодно, — сказал я. — Юрист знает, что плетью обуха не перешибешь и что невозможно наменять на пятак десять рублей. Никаким отрывом от жизненных реалий у человека с юридическим образованием и не пахнет. А вот за профессора музыки, журналиста и прочих людей свободных профессий я бы не поручился. Эти способны настроить таких воздушных замков, что после их падения будет мучительно больно всю жизнь, даже если она вечная.
— Да, господин Серегин, — торжественно произнес болгарский премьер, — я принимаю вашу трактовку различия интеллигентов и интеллектуалов.
— Интеллигентов среди присутствующих нет, — сказал я, — есть интеллектуалы и практики, а посему нам сейчас нужен план практических действий. В Боснии и Герцеговине еще какое-то время, как преемник малыша Карла, хозяином будет германский кайзер. Ну как, Вильгельм Фридрихович, вы со своим большим практическим опытом возьметесь организовать дележку этого пирога по указанным границам так, чтобы потом было никому не обидно — ни сербам, ни хорватам, ни мусульманам? Германский орднунг, когда он идет не во зло, это просто великое дело. Ваши чиновники непременно справятся там, где другие просто поднимут руки.
