Алекса рассмешила такая скромность, после всего, что было между ними, и он демонстративно отбросив край покрывала, встал в полный рост, и, расправив плечи, потягиваясь, отправился в ванную, хрустнув пальцами, сжатыми в замок за головой. И, конечно, не из-за восторженного вздоха парнишки, он остановился в дверях, демонстрируя себя на фоне светлой стены, и оглянувшись на него, подмигнув, оскалился «голливудской» улыбкой и плавно перетёк за угол.
В ванной он пробыл достаточно долго, собирая свои остатки здравого смысла и репетируя те фразы, что нужно бы сейчас сказать Лёшке, чтобы убедить его в том, что самая лучшая в его жизни ночь была ошибкой. «Ну не гей же я!» — думал мужчина. Поэтому, когда он всё-таки вышел в пустой дом, то первой мыслью была та, что всё правильно, так и надо, и молодец, что сам догадался уйти без скандалов. А где-то в глубине маленький червячок сомнения грыз и грыз душу, не давая спокойно отвлечься на ежедневную рутину. И с большим трудом эти сомнения удалось загнать куда подальше и поехать всё-таки на работу. И опять заваливать себя заданиями, вновь строить свой день так, чтоб сил и времени оставалось только на сон: неглубокий, тревожный, наполненный смутно узнаваемыми образами и предсказуемо заканчивающийся за час-полтора до сигнала будильника нехилым таким стояком. Да, именно так проводил своё время Александр, обрадовавшийся убежавшему парнишке и решившему (вновь) забить, забыть, не вспоминать. Где-то даже удачно...
А Лёшка, проводив восхищённым взглядом мужчину, подобрал свои шмотки, натянул штаны и, не зная, чем заняться в ожидании хозяина дома, пошёл на кухню, откуда и вылетел спустя пару-тройку минут, шипя и набрасывая остальную одежду, направляясь к выходу, так как на часах, установленных в панели плиты, ясно было видать, что до начала занятий осталось чуть меньше получаса, а до института ещё нужно было как-то добраться.
На занятия он предсказуемо опоздал, чем вызвал неудовольствие препода, в обычной жизни — замечательного, возможно, человека, а в институтских реалиях — жестокосердного дракона, пышущего дополнительными заданиями. Именно ими и наполнил свой вечер Лёшка, стараясь выполнить всё, чтобы сдать уже завтра требуемое учителем. Только на следующий день мальчишка смог выбраться в Покровку, к знакомому коттеджу... И на следующий день... И следующий за ним...
С каждым посещением крыльца этого дома настроение парня падало, а глаза наполнялись слезами разочарования, но он всеми силами отгонял их, на что-то надеясь ещё, давая себе срок до завтра… или до завтра опять. Никто не открывал, и свет в окнах не горел, хотя парень приходил и в семь вечера, и уже ближе к полуночи. На пятый день, пнув вновь не открывшуюся дверь, отбив себе палец на ноге, Лёшка посчитал это весомым поводом для взрыва накопленных эмоций. И, присев на крыльцо, дал волю слезам. Он плакал. Сначала сильно, в голос, не успевая вытирать текущую влагу. Постепенно плач стал тише, слёзы тоже замедлились, на место обиде пришла всё выжигающая злость, и уже она диктовала парню как себя вести, как встать, вытерев остатки слёз, презрительно оглядеть дом и крыльцо, что были свидетелями его слабости, и, сплюнув пренебрежительно, развернуться и гордо уйти, не оглядываясь. Что Лёха и сделал, стараясь сдержать вырывающиеся всхлипы...
Месяц... Что для Вас месяц, господа хорошие? Кто-то скажет, что это миг, пролетит — и не заметишь, кто-то будет рассуждать про четыре недели, тридцать дней и тридцать ночей. Для Алекса же он растянулся невероятно. 720 часов, 43 200 минут, 2 592 000 секунд он прочувствовал на собственной коже. Как жертва, видя охотника, отсчитывает последние моменты своей жизни, и ей они кажутся длинною в год, так и Алекс смог заметить бег времени, прочувствовать его на себе. Семь минут на водные процедуры, сразу после звонка будильника. Четыре с половиной минуты на утреннюю чашечку кофе и сигарету, десять минут — душ, шесть — одевание, двадцать минут — дорога до офиса. И 600 минут можно не думать, не вспоминать о тёмных, как грозовое небо, глазюках. О родинке на левом плече, что так вздрагивала, попадая под ласку языка. Про шрам на коленке, большой, неровный, который хотелось стереть с льнущего к нему тела...
Как много, оказывается, сохранила неуёмная память, того, о чём стоило уже позабыть... Вечерний поход по барам и клубам, что заканчивался предсказуемо: пьяным состоянием ходока, отказом от усиленно предлагаемых услуг мальчиков; несколько закинутых в бардачок визиток милых девочек. И глухой стон в подушку, перед тем, как вырубиться часа так в три-четыре ночи. И вновь в восемь утра бездушный сигнал будильника, и всё по новому кругу...
