«Весной 1930 года, окончив в Саратове семилетку, я вместо восьмого класса пошел в фабзавуч учиться на токаря. Решение принял единолично, родители его поначалу не особенно одобряли, но отчим, как всегда сурово, сказал: «Пусть делает, как решил, его дело!» Вспоминая теперь это время, я думаю, что были две серьезные причины, побудившие меня поступить именно так, а не иначе. Первая и главная — пятилетка, только что построенный недалеко от нас, в Сталинграде, Тракторный завод и общая атмосфера романтики строительства, захватившая меня уже в шестом классе школы. Вторая причина — желание самостоятельно зарабатывать. Мы жили туго, в обрез, и тридцать семь рублей в получку, которые я стал приносить на второй год фабзавуча, стали существенным вкладом в наш семейный бюджет… Руки у меня были отнюдь не золотые, и мастерство давалось с великим трудом; однако постепенно дело пошло на лад, через несколько лет я уже работал по седьмому разряду».
О том же примерно рассказывает Евгений Моряков, человек другого поколения, связывая свое желание «пойти в рабочие» с заботами страны, с восстановлением разрушенного последней войной народного хозяйства, объясняя его стремлением быть причастным к общим делам, высоким чувством ответственности за все происходящее в стране. Еще мальчуганом многое взял Женя Моряков от своего деда и всегда помнит завет старого сапожника: «Можно жить с заплатами на обуви, с заплатами на совести жить нельзя. Не стыдно хлеб достать трудом, стыдно хлеб достать стыдом». Это и было, как представляется теперь, настоящей «профориентацией». Можно, думается мне, поучиться у моряковского деда, потому что он ориентировал внука на главные человеческие ценности: совесть, долг, трудолюбие.
Придя на завод, Женя Моряков имел, по его словам, «вместо паспорта — свидетельство о рождении, рост — метр с шапкой». Попал сначала в монтеры — не в токари, и запомнился ему такт, великодушие первого мастера, который понял, что как монтер Моряков не состоится, но мастер не торопил события, не спешил избавиться от незадачливого, строптивого вдобавок ученика. Зато как высоко оценивает своих наставников Е. Моряков: «Лично мне всегда везло на хороших людей. У меня не было плохих учителей, плохих мастеров. Во всяком случае, я не помню таких». Полюбившаяся ему и ставшая главной в жизни токарная профессия давалась Морякову так: «К концу смены не чувствовал рук, ладони горели и болели так, что, придя домой, я делал ванночку для рук, и нередко от боли по лицу катились слезы». Моряков, однако, находил в труде личную радость, ни с чем не сравнимую, а нашедший такую радость, по мысли В. А. Сухомлинского, уже не сможет стать злым, недобрым человеком.
Для многих известных сегодня тружеников первыми учителями явились родители, и мы это уже подмечали. Память об отце, искусном плотнике, большую роль сыграла в судьбе бригадира тихвинских строителей Михаила Петрова. Ему хорошо помнится, как отыскал он после войны уцелевший отцовский топор, слишком тяжелый для него, показавшийся поначалу неуклюжим, — с благоговением взял его в руки. С этого момента начался для него переход из детства в трудовое отрочество.
Ленинградцам памятен облик славного нашего земляка, токаря-балтийца Алексея Васильевича Чуева. Как складывался его трудовой путь? Алексей Васильевич частенько вспоминал крутой характер отца: «На первых порах меня к станку допускал редко. Считал, что станок присушить должен, во сне видеться». Потому, видно, в двадцать лет Чуев-младший имел уже шестой разряд. И пришло то памятное утро, когда опытные рабочие сказали его отцу, Василию Никитичу, известному на Балтийском заводе корабелу: «А у сына твоего — в руках профессия».
Понятия «совесть» и «честность» для Чуева были выражением самой высокой гражданственности. Они означали, по его соображениям, «наступательную, бескомпромиссную борьбу со злом, способность переживать, как свое личное, чужую беду и чужую радость».