Представляют интерес и упреки Чуева-читателя тем литераторам, которые на производственном фоне нагромождают невероятное количество трудностей, мужественно преодолеваемых героем. «Словом, напускаем романтику даже там, где ее совсем нет, а есть будничная, напряженная, нередко тяжелая и утомительная работа». Задумывался токарь Чуев: «Осмыслить масштабы этой непоказной, нужной людям работы, высветить в ней человека, по-моему, главное».
Высветить человека, показать ровное течение его дела, труд, которым не насытишься, как родниковой водой, — это ли не задача литературы?! Труд на общее благо, превращение его из необходимости в насущную потребность большинства из нас — одна из самых примечательных особенностей нашей жизни. И важно всемерно поддерживать эту тенденцию. Никакая сила не делает человека полезным для общества так, как это делает сила свободного, творческого труда.
У Чуева было много учеников: «Они как родные мне, их и жена моя всех до единого знает, кто на что способен, у кого какой характер, темперамент». Он был умным, чутким, щепетильным наставником, понимал, что талант, смекалка, золотые руки — это достояние государства. Алексей Васильевич был убежден: «Ни в одной среде я не встречал такой щепетильности, как в рабочей среде, где даже кружку пива человек не захочет выпить за чужой счет. Рабочие люди — честные, глубоко порядочные в большинстве своем, потому что знают цену трудовой копейке и никогда не позволят себе посягнуть на чужую».
На вопрос, что он больше всего ценит в своих товарищах, Чуев отвечал:
— Страсть. Преданность делу. Люблю их за достоинство и смекалку, за высокое волнение души.
Их все больше, таких людей. Ими определяется главное в облике нашего общества.
Один из зарубежных гостей нашего города, приехавший из капиталистической страны и побывавший на ленинградских заводах, сказал следующее: «Что меня больше всего удивляет в этих людях?.. Понимание ими собственной работы. Они относятся к ней не только как к обязанности, к источнику средств, но и как к почетному, необходимому, возвышающему человека делу».
Что верно, то верно. Труд на общее благо становится для этих людей не просто необходимостью, но первейшей потребностью. Как хлеб, как воздух.
Дни литературы Ленинграда, проходившие в Казахстане, были в самом разгаре. Уже вторую тысячу километров отсчитывали спидометры машин, на которых наша писательская группа совершала поездку по Семиречью. Мы пересекли его из конца в конец — от равнинного, степного Кербулакского района, сопредельного с Алма-Атинской областью, до границы с Китаем — и теперь держали путь в центр семиреченского края, в город Талды-Курган.
Добротная автострада позволяла выжимать предельные скорости. За окнами «Волги» свистел ветер. Иной раз казалось, что машина вот-вот оторвется от дороги, как от взлетной полосы, и взмоет ввысь.
Вокруг, куда ни глянь, лежала степь, поразительно разнообразная в этих местах. Песчано-желтая или землисто-бурая, была она по весне затоплена, словно половодьем, красными разливами цветущих маков и тюльпанов, особенно яркими среди свежей зелени всходов и сочного майского разнотравья. По ходу движения менялись не только краски, но и весь ее облик. За час-другой езды степь представала взору то бескрайне-ровной, голой, без единого кустика, так что тень на землю тут бросали лишь облака, то плавно всхолмленной, то гористо изрезанной, изломанной вдоль и поперек, зримо переходящей в предгорье. На зеленых склонах там и тут серели россыпи овечьих отар, кое-где, уменьшенная расстоянием до игрушечных размеров, виднелась юрта чабана.
Машины свернули с шоссе и, взметнув тучи густой, как дымовая завеса, пыли, подъехали к кочевому стану. Нас радушно встретила семья чабана. Оробевшие детишки вручили нам охапки степных маков с уже облетавшими лепестками. Возле юрты стоял новенький мотоцикл «Ява», чуть поодаль дымился костерок под казаном.
Хозяйка пригласила нас в дом. Под войлочным шатром было просторно, прохладно. Сложенные вчетверо кошмы устилали земляной пол, поверх них лежали ковры, по ним были раскиданы многочисленные расшитые узорами подушки для сидения. Изнутри был хорошо виден изящный и прочный остов юрты, затянутый снаружи войлоком. Наверху, в центре купола, синело сквозь отверстие небо. Оттуда в юрту стремительно, с разгона влетела ласточка и суматошно, с писком пометавшись под куполом, так же стремглав унеслась.
Обстановка в кочевом жилище была проста, удобна и, как многое здесь, в Казахстане, сочетала исконно национальные черты с современным стилем. Рядом с кебеже — старинным резным сундуком для одежды — стоял небольшой застекленный сервант. Пиалы и кумысницы на его полках дружно соседствовали с книгами и транзисторным приемником. Возле коржунов — развешанных на остове мешков для хранения лепешек и прочей снеди — висел на распялке завернутый в пластикат мужской костюм.