Покуда мои спутники выясняли этимологию названия областного центра, так до конца и не определив, означает ли оно «зеленый курган» или «крепость на зеленом холме», сам город начал постепенно заявлять о себе. По обеим сторонам дороги потянулись типично пригородные постройки — склады, заправочная станция, асфальтобетонный завод, потом в отдалении показался аэродром, на летном поле которого выстроились изящные, отливающие серебром быстрокрылые птицы и зеленые шмели вертолетов с понурыми лопастями винтов. Густые рощи тополей с белеными стволами стали загоняться в беленые парковые ограды, привольное шоссе сменило обочины на тротуары и, не утратив ширины, сделалось улицей. Вдоль нее выросли жилые этажи, засверкали на солнце окна и витрины, замигали светофоры, и нам, уже привыкшим к долгим безостановочным перегонам, городские скорости показались черепашьими, а задержки на перекрестках утомительными.
Я смотрел из окна на открывающийся перед мною Талды-Курган, и меня почему-то не оставляла мысль о человеке, чье имя теперь значилось в моем блокноте. Когда и как попал этот питерский рабочий в Казахстан? Каким ветром его забросило в далекий Талды-Курган? Ответ мог дать только сам Миронов, я же пока знал о нем лишь то, что услышал от Ураза, дальнейшие мои расспросы мало что прибавили: он тоже говорил с чьих-то слов. Но ведь добрая память, добрая людская молва стоят многого, думалось мне, и хорошо было бы по возвращении домой, в Ленинград, разыскать Миронова, встретиться с ним, познакомиться…
Коротенькая путевая запись становилась отправной точкой поиска, а возможно, и открытия живой человеческой судьбы. Мне уже сейчас было ясно, что Миронов далеко не молод, следовательно, его биография совпадала с тем временем, когда слагалось, росло, утверждалось то, что я назвал для себя формулой «Ленинград — Казахстан».
Мне вспомнилось, что вскоре после Октябрьской революции из Петрограда в казахские степи выехала группа рабочих Обуховского и Семянниковского заводов, чтобы основать там земледельческие коммуны. Об этом прекрасном почине, горячо поддержанном тогда В. И. Лениным, проникновенно написал в своей книге «Целина» Леонид Ильич Брежнев.
Сила пролетарской солидарности, которая подвигла рабочих-питерцев стать коммунарами-первоцелинниками, вызывала к жизни и многое другое. Еще в 1918 году Советская Россия, сама разоренная и голодная, выделила средства на ирригационные работы в Туркестанской республике, в южных районах Казахстана, а чтобы в какой-то мере дать толчок промышленному развитию Казахстана, туда из Москвы, Коломны, Нижнего Новгорода и других городов были перебазированы сахарные заводы и суконные фабрики. В годы первых пятилеток вся страна помогала Казахстану развивать индустрию. Символом тех легендарных лет стало строительство Турксиба — стальной магистрали, проложенной на полторы тысячи километров трудом представителей чуть ли не всех наций и народностей СССР. Над Казахстаном взяли шефство Москва и Ленинград, и наш город посылал братскому казахскому народу машины и механизмы, помогал в развитии экономики и культуры, содействовал становлению национальных кадров. В те годы многие ленинградцы приехали в Казахстан и навсегда связали свою судьбу с судьбой республики.
Формула «Ленинград — Казахстан», выведенная из закона советского интернационализма, доказывала свою животворную силу.
В годы Великой Отечественной войны все народы нашей страны встали на защиту Родины. Десятки тысяч бойцов-казахов сражались под Ленинградом, десятки тысяч русских женщин и детей, вывезенных из блокадного города, нашли приют и кров в Казахстане.
Дружба народов, прошедшая испытания войной на фронте и в тылу, еще более окрепла. Вот что писали казахстанцы своим землякам-воинам в письме, опубликованном в «Правде» 6 февраля 1943 года:
«Нерушимая дружба народов стала у нас основой любви к Родине. Теперь казах, глядя на дворцы Ленинграда, на полноводную Неву, на дремучие северные леса, на блеск Черного моря, на сопки Дальнего Востока, с полным правом может сказать: „Это моя земля, это моя Родина. И все мое — ваше, соседи и братья, и все ваше — мое“».
Как глубоко созвучно это словам Всеволода Вишневского, сказанным о знаменитом обращении акына Джамбула к жителям и защитникам блокадного Ленинграда: