В гостях мы пробыли недолго: поджимало время, плотно втиснутое в программу поездки. Отведав за дружеской беседой густого, острого на вкус кымрана — кумыса из верблюжьего молока, мы сердечно поблагодарили хозяев за радушие, и вскоре пелена желтой пыли, шлейфом потянувшаяся за машинами, скрыла от глаз и юрту, и ее обитателей, махавших руками нам вслед.
— Между прочим, в нашей Талды-Курганской области находится единственный в стране завод по производству юрт, — сказал Ураз, повернувшись к нам с переднего сиденья. — Мы обеспечиваем ими все среднеазиатские республики. Незаменимое жилье для чабана, сами видели. Легко разбирается и собирается, легко перевозится. Лучше всякой дачи, — шутливо добавил он.
— А сколько стоит такая юрта? — полюбопытствовал кто-то.
— Примерно как легковой автомобиль…
Ураз Темиралеевич Куммагамбетов, работник областного комитета партии, сопровождал нас по Семиречью. Был он общителен, весел, безупречно говорил по-русски. Мы быстро сдружились, называли его просто по имени и буквально засыпали вопросами обо всем, что встречалось по пути и вызывало наш интерес. Ураз обладал обширными знаниями по истории и культуре Казахстана, благоговел перед русской литературой, с нескрываемой любовью отзывался о Ленинграде, однако самым главным, пожалуй, самым подкупающим, что сквозило в каждом его слове, было чувство гордости за свой родной край. Прошлое этих мест, география, природа, экономика, народные обычаи — все, чего бы он ни касался, было окрашено, согрето этим горячим чувством и обретало в его устах не просто характер живого рассказа знатока-краеведа, но звучало как бы личным приглашением войти в эти края, как в его отчий дом.
Мы уже изведали широту и щедрость традиционного здешнего гостеприимства. Недаром у казахов принято обращаться к гостю со словами: «Бери у меня в доме все, что тебе по сердцу, бери все, кроме жены и детей».
Ураз предлагал нам свое Семиречье, и мы принимали его всей душой.
Оно проплывало за окнами наших машин, сменяя пейзажи, как меняют цветные слайды: степное раздолье хлебных нив, поливные поля в лощинах, обнесенные лотковым желобом бетонных арыков, горные пастбища, каменистая пустыня, голое однообразие песков, мазары у дороги — древние казахские кладбища. Когда видишь эти низкие каменные ограды, за которыми теснятся сложенные из плоских кирпичей купола мавзолеев, похожих на маленькие мечети без минаретов, так и чудится, будто сама вечность застыла здесь, в безлюдье, молчанием камня, тронутого лишь временем, ветрами и солнцем, ибо — как объяснил Ураз — мазары неприкосновенны, человек не вправе разрушить их, они — как бы напоминание казахам о бесконечности жизни. И право же, если бы не автострада с проносящимися по ней грузовиками, рефрижераторами, безновозами, если бы не линия электропередачи, протянувшейся от горизонта до горизонта, могло бы и впрямь показаться, что именно здесь, у мазаров, остановился на вечный привал караван времени…
— Подъезжаем к Талды-Кургану! — радостно возвестил Ураз, обратив к нам свое широкоскулое, освещенное улыбкой лицо. — Между прочим, одним из первых мэров города был ваш ленинградец, в прошлом питерский рабочий…
Было это сказано без той подчеркнутости, когда что-то сообщают специально, чтобы сделать приятное. В словах Ураза по-прежнему чувствовалась гордость за все, что связано с судьбой его города, его края, по вместе с тем слова эти не могли не тронуть теплом сердце любого ленинградца, не вызвать душевный отклик.
Здесь, на казахстанской земле, с первых же минут пребывания на ней, мы воочию убеждались, насколько глубоки и прочны узы, издавна связавшие, породнившие город Ленина с братской республикой. Свидетельства тому встречались на каждом шагу, и то, что сказал Ураз, воспринималось как еще один пример этих связей, которые можно было бы выразить краткой, но чрезвычайно емкой формулой «Ленинград — Казахстан».
Я спросил, не помнит ли Ураз фамилию того питерского рабочего, и, пристроив на коленях путевой блокнот, записал неровным тряским почерком: Миронов Петр Яковлевич.
— Его у нас многие помнят, добрым словом поминают, — прибавил Ураз. — Бывало, идет по улице такой крупный, крепкий… Настоящий хозяин!