— В Праге остановка была, месяца полтора. Не отдых, нет, какое там!.. Фрицы наседали, мы вместе с поляками бились, с дивизией Костюшко. Захватили плацдарм на Висле. Нашу батарею тоже туда бросили. Сектор метров триста на два орудия. Что там было! Мины кругом рвутся, снаряды, грохот стоит посильнее, чем в грозу. Сколько товарищей моих полегло! Как жив остался, до сих пор не понимаю, и удивительнее всего — даже не поцарапало. А фашисты прут и прут. Танки, самоходки… Мы тогда четыре танка подбили и самоходку. — Соколов замолчал и прикрыл глаза, точно предвкушая нечто приятное. Так оно и было. — Ночью вызывает меня на КП командир полка. Скатываюсь в землянку, рапортую, все честь по чести. Полковник спрашивает: «Товарищ старшина (я уже тогда старшиной был), ты где живешь?» — «В Ленинграде», — отвечаю, «Кто у тебя там?» — «Мать и сестра, если живы». — «Хочешь поехать в Ленинград?» У меня аж язык отсох от счастья… Дали мне месячный отпуск, за танки. И «Славу» я тогда получил… Документы мигом оформили, и рванул я на Брест, оттуда — в Ленинград. Лечу, как на снаряде от своей гаубицы. Приезжаю, елки-моталки, что фашисты с Ленинградом сделали! Сколько домов разрушено, побито, стены щербатые от осколков. Отыскал своих — худые, как щепки, платья болтаются… Кое-что я им привез — тушенку, хлеб, что мог… И месяц — как сон…
А потом снова фронт, снова в наступление. Теперь уже скоро, Берлин виден, конец войне, конец страданиям, фашизму конец!
Первомайские праздники сорок пятого Соколов встретил в боях за Потсдам, под Берлином. Всю войну на передовых, в самом пекле и — целехонький. А тут, в двух километрах от Потсдама при бомбежке аэродрома ударило его осколками в руку… Но послушаем самого Соколова:
— Рана ерундовая, в мякоть. А получилось так, что на мне была шинель, гимнастерка, под ней — свитер. Осколки втянули тряпье в рану, и крови нет. Да и боли особенно не чувствовал. А к вечеру плохо стало, разболелась рука, жар начался. Показал санинструктору. Он, ни слова не говоря, тряпки рванул, кровь хлынула, боль адская, в глазах черти черные заплясали, и я — с катушек долой. Привезли в госпиталь, сделали операцию. Положили. Лежать надо. А я не могу. Меня тогда старшиной дивизиона назначили, и еще замещал я комсорга полка. Не мог я лежать, не до лежания. У меня машина тогда была, по должности. Я и убежал к себе в часть…
Операцию Соколову делали спешно, не все осколки вынули. Рана не заживала. Когда война кончилась, в первую же демобилизацию его отправили домой, в Ленинград.
Вернулся он на свой завод, походил, посмотрел. Печальное было зрелище. Одни стены, аппаратуры — раз-два и обчелся. Все требовало восстановления, отладки, умелых рук.
Поставили Соколова сразу контрольным мастером в четвертый цех, единственный, который сумели пока запустить в работу. Делали маленькие выключатели на шесть киловольт (до войны завод поставлял на двести двадцать и даже триста восемьдесят киловольт!), испытывались соленоиды для трамваев, словом, занимались тем, в чем остро ощущало нужду расстроенное хозяйство.
Как-то раз Соколов встретил на улице Катю, обрадовался. До войны ходил с ней на танцы, а потом потерял след. Поговорили. Узнал, что работает она на «Скороходе», пережила блокаду, осенью сорок первого года в числе других комсомольцев работала на оборонительных сооружениях под Лугой… Соколов рассказывал о себе… Да разве наговоришься зараз, когда люди нравятся друг другу! Стали видеться все чаще и чаще и вскоре поженились.
Теперь у него появилась семья. Соколов ходил на завод в радостном, приподнятом настроении, но к концу дня уставал чрезмерно: все работали тогда не считаясь со временем. Завод преображался. Вступали в строй цех за цехом. Начали испытывать выключатели на двести восемьдесят киловольт. Значит, достигли довоенного уровня. Хорошо! Соколов прекрасно зарабатывал, приносил в дом до трех тысяч рублей, деньгами тех лет, конечно.
И вдруг все изменилось. Вызвали его однажды в райком партии. Секретарь сказал, что милиция сейчас нуждается в сильных, отважных людях и выбор, среди прочих, пал на него, Соколова. Кому, как не вчерашним солдатам, защищать имущество государства и граждан? Подумайте, посоветуйтесь дома и решайте, но быстро, сказал секретарь.
Соколов мог ожидать какого угодно разговора, но не такого. Слишком уж далек он был тогда от милиции.
Весь вечер обсуждали они с Екатериной Ивановной предложение. А обсуждать было что. Тем более, что секретарь не сулил золотых гор. Наоборот, прямо сказал, что заработок будет меньше. Соколов знал жену: она не пойдет против его роли. Как решит, так и будет правильно. А он думал о том, что раз его вызвала партия, значит, он нужен, необходим на новой работе. И дал согласие.
Его направили во Фрунзенский районный отдел милиции.