«Саенко (фамилия изменена —
Писал я это несколько позднее разговора с секретарем парткома, а тогда, прогуливаясь по Невскому в серых дождливых сумерках, мы говорили о всякой всячине, но это только казалось, что о всякой всячине, потому что я-то пытался извлечь из нашего разговора нужную мне для очерка информацию о директоре, пытался вызнать, что думает о нем секретарь парткома, и это было не простое любопытство — это было необходимо, ибо директор был не только крут характером, но, как мне казалось, частенько несдержан без особой надобности.
Нет, сейчас я не открою, что мне говорил секретарь парткома, который нынче сам стоит во главе объединения. Не потому не открою, что его тогдашние слова чему-то там не соответствуют, не нравятся ему или мне. Все проще и… сложнее. Прежде всего, было бы смешно восстанавливать беседу тринадцатилетней давности, которую я не записывал. Вольно или невольно, но я бы стал подгонять текст беседы под общий тон этих заметок, ибо искушение сделать своего героя провидцем очень велико. А он вовсе не провидец. Партийная работа научила его разбираться в людях, видеть в них больше, чем видят другие, угадывать заранее возможные поступки людей.
Секретарь парткома. Привычное, обиходное словосочетание. Но как же редко мы задумываемся над тем, что стоит за этими словами! Ведь секретарь парткома при всем том, что он облечен большим доверием и ему даны большие права, отнюдь не поставлен над директором. Принцип единоначалия никто не отменял. И все же не кто другой, как секретарь парткома, может впрямую, непосредственно влиять на директора, поправлять его и направлять. А чтобы влияние это было действенным, целенаправленным и неназойливым, нужно хорошо знать человека, видеть его сильные и слабые стороны. Личность Саенко, на мой взгляд, явилась неким оселком, на котором оттачивался талант будущего генерального — организатора и воспитателя. Конечно, ростки этого таланта заметили раньше, чем он стал секретарем парткома (иначе он не стал бы им!), однако ростки эти могли ведь и захиреть, увянуть, оказавшись в тени, какую отбрасывала фигура Саенко.
Не захирели, не увяли, но окрепли, налились необходимой силой, опытом. Ибо остаться самим собой, сохранить свое лицо и свое «я», работая вместе с Саенко, дело отнюдь не простое. Однако, на мой взгляд, генеральный многому и научился у Саенко. Хотя бы не повторять ошибок, которые допускал тот…
— Надо бы навестить старика, — говорит генеральный.
— Надо бы, — говорю я. — Недавно встретил его на улице…
— И как?
— Лев, нисколько не стареет.
— Это мы с тобой стареем. Слушай, давай навестим старика, а?..
Нет, генеральный не апологет Саенко. Он понимает, что сегодня от директора требуются принципиально новые качества. Сегодня мало сильной воли и умения «подать себя».
— Ты помнишь, — спрашиваю я, — первый наш откровенный разговор?
— Конечно. Мы шли по Невскому, потом зашли в «стекляшку» и выпили с тобой коньяку.
— И кофе.
— Ты еще ворчал, что кофе плохой.
Мы оба смеемся, вспоминая тот вечер, и мне приятно, что генеральный, обремененный черт те знает какими заботами, хранит в своей памяти и такую малость, такой пустяк, как мимолетный разговор под дождем с начинающим, молодым литератором…
— Так я ведь тоже был начинающий и молодой!
Дело не в этом, совсем не в этом. Дело в том, что помнить — свойство его характера. Необходимое для его должности и положения свойство.