Все начиналось еще в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году. К металлу предъявлялись требования, которые порой противоречили друг другу. Пластичность и коррозионная стойкость… Производство реакторов потребовало крупных слитков, а значит, неизбежно повышалась химическая неоднородность металла. Приходилось браковать полновесные огромные слитки. «Это было непривычно для специалистов, но мы неуклонно шли к цели. Мы, создатели стали, быть может, как никто должны жить будущим. И творческое содружество ученых с практиками дало свои результаты», — сказал мне Олег Федорович.
«Все начинается с металла», — услышал я как-то от сталеваров. И подумал: «Так и есть. Мы никуда не ушли бы от каменных скребков и топоров, не окажись в глубинах времени какого-то гениального умельца, выплавившего на костре первый металл».
Превращения стали завораживают. Тихое колдовство в электровакуумных печах, где только с помощью приборов и перископа можно наблюдать за ходом плавки. Адское гудение в утробах мартенов, шипение, искры — разливка расплавленной стали или ковка после нагревательных печей. Выкатывается раскаленный слиток, транспортируется к прессу, сила давления которого — двенадцать тысяч тонн. Слиток с легкостью сплющивается до нужных размеров, с точностью до нескольких миллиметров — ювелирная работа. В другом цехе молот с размаху бьет о жаркую сталь цвета соломы, отваливаются алые шматы окалины, поковка замеряется кронциркулем, — длинные его усы-клешни можно распахнуть на два метра.
Прокатка листового металла, вальцовка толстой обечайки (название-то какое певучее), обработка сепаратора пара, точные расточные работы на гигантских станках — все это тоже операции, которые поражают воображение.
На завод, в тот день, когда я снова встретился с Семеновым, поехал рано утром, в час «пик». Едва-едва протиснулся в троллейбус, не пошевельнуть ни рукой, ни ногой. Потом отправился в таком же переполненном поезде от Московского вокзала до Колпина. А Игорь Николаевич, наверно, в это время шел пешком от дома до проходной. Прогулка перед работой взбадривает, настраивает. Знакомые люди обгоняют или идут навстречу, городок с утра особенно оживлен, и кажется, что всех уже где-то видел, знакомые одежды, лица: «Привет! Здорово! С добрым утром!»
А мне еще ехать и ехать в электричке. Вагон так забит, что стоять приходится в тамбуре. Курю вместе с другими, хоть и не положено, думаю, вспоминаю нашу встречу с Игорем Семеновым, прочитанное мною об Ижорском заводе, где создавались и первый советский блюминг, и производились корпуса знаменитых танков, и мощные скальные экскаваторы, и сложное оснащение для химической промышленности, где началось производство оборудования для атомных электростанций. В одном коротком очерке не расскажешь обо всем и обо всех, как хотелось бы.
За окнами уже началась территория Ижорского завода, огромная, протяженностью в целую остановку электрички. В открытом поле рядом с черными, прокоптелыми зданиями и трубами — высокие остовы будущих цехов, могучие шеи кранов, царство металла, кирпича, бетонных плит.
Хорошо бы увидеть эти новые заводские сооружения светлыми, радующими глаз. Деловой пейзаж, увы, уныл, однообразен. А ведь целесообразность и красота должны быть неразделимы. Нет фантазии или она слишком дорого стоит? Или спешим?
В Колпине из электрички вышли почти все пассажиры, заполнили тропы и дорожки, ведущие к автобусным остановкам. Автобусы подходят часто, один за другим, приседая, впускают в двери людей и медленно везут по проспектам и улицам вдоль рядов тополей, по берегу просторного разлива, мимо мемориала павшим защитникам города в годы Великой Отечественной войны — к заводским проходным.
В общем потоке прошел через вертушки и оказался на площади с тихими тополями. Остановился на спине высокой плотины, перегораживающей реку Ижору. Она кипела, пенилась за перилами моста. Густая, темная вода с шумом и брызгами падала и мчала по камням и, успокоившись, скрывалась за заводскими строениями.
А справа, на высоком берегу, под кронами тополей, на постаменте — маленький, забавно неуклюжий, но всем знакомый броневик, собрат того, который в апреле семнадцатого стал трибуной для Ленина. Дни Октября невозможно представить без этих ижорских броневиков, как и без ижорских красногвардейцев.
Много воды утекло с тех пор. Ни на минуту не обрывалось биение стального сердца, дыхание гигантского завода. Тысячи людей в едином слаженном ритме поднимали, развивали, ковали мощь и славу советской индустрии.
Над водопадом через плотину шли рабочие. Так идут они смена за сменой всегда. В семь часов десять минут — утренняя смена. В пятнадцать тридцать — дневная. А в двадцать три часа шагают люди на свою труднейшую ночную вахту. Лица, лица… Глаза, походки — у каждого что-то общее и свое…
Игоря Николаевича я увидел в цехе, в котором, кажется, мог бы поместиться Исаакий. Передо мной поднялись ряды станков-гигантов, и среди них его станок.