— Приехали в самую точку. Я как раз узнал, что альбом чертежей вышел в свет… Дело пошло. Это все пригодится не только нашему заводу. Вон уже из Тулы приезжали, с других предприятий, только давай…
Что-то детское появилось в лице Игоря Николаевича, торжественное, горделивое, будто он спрыгнул с крыши высокого сарая у всех мальчишек и девчонок на виду.
— Теперь и отдохнуть можно как следует. Пойду на своем катере.
— У вас, наверно, катер самодельный, тоже со всякими придумками.
— Да нет, был у меня катерок самодельный, много я с ним повозился. Теперь купил тримаран. Такого, пожалуй, нет по всей ленинградской округе. Большой, емкий, любая волна ему нипочем. Откидную колонку для мотора пришлось самому сочинить, хоть такие бывают иногда в продаже. Не знаю, что может быть лучше, чем прокатиться по нашим рекам, озерам, рыбку половить… Вот уж когда душа отдыхает от всех передряг. Такой отдых! А расслабиться очень бывает надо. Надо подготовиться к новым перегрузкам.
А может, лучше без перегрузок? Невозможно. Машина времени заведена так, что чем энергичнее раскручивается пружина, чем плотнее, напряженнее становится секунда, тем заметнее расширяются границы человеческих возможностей. Через напряжение, усталость — вперед, вглубь и к взлету…
В музее при заводе я долго вглядывался в старые фотографии, в лица ижорских рабочих еще тех времен. Из-под картузов и треухов чаще всего смотрели на меня какие-то напряженные, будто чем-то скованные, даже жесткие глаза. И еще в них было много печали, натруженной покорности, как будто люди притерпелись к бедам, к тяжелому однообразному делу, к монотонности жизни.
Потом, уже на заводе, я по-особому всматривался в лица и глаза моих современников. Куда как больше раскованности, оттенков мысли и сложной жизни чувств. Возросло чувство собственного достоинства. Человек делами своими преобразовал время — вот и его самого оно преобразовало.
В том, прошлом времени слишком много статичных лиц и глаз. Энергичнее, озареннее стали мы жить. В быстроте реакции, в разнообразии интересов, в подвижности, во всевозрастающих планах и мечтах, в творчестве — «максимализм юности», молодость жизни, самого времени. Подтверждение этому я видел и в глазах Игоря Семенова.
— Да уж, в отпуске вам расслабиться надо как следует и подзарядиться, ведь у вас, наверно, и общественных нагрузок предостаточно?
— Хватает…
Член партбюро цеха. Три года был членом Ленинградского обкома и одновременно членом Колпинского райкома партии. Пишет в газеты, выступает по телевидению, в школах, в ПТУ. А утром, как всегда, — на работу. Надо встать бодрым, энергичным. Дела сами идут навстречу, была бы охота справляться… Вот выпустили первый «миллионник» для Нововоронежской атомной, свалили сразу миллион проблем — все было в новинку, все заново. Теперь в работе новый реактор.
— Ученые все время придумывают что-нибудь новенькое, а нам надо быть готовыми выполнить их идеи, так что и не заскучаешь.
Доставая знакомые чашки для чая, Игорь Николаевич махнул рукой:
— Ничего, пока еще чувствую в себе возможности… Еще вот новые домкраты пробить надо. Опять требовать, сердиться… Что поделаешь, такой уж характер.
И круто свернул деловой разговор:
— Приезжайте ко мне, как только установится тепло. Сядем на катер да на Ладогу. Большое удовольствие…
Пока очерк готовился к печати, кое-что изменилось в жизни Семенова — теперь он работает в отделе по внедрению оснастки для станков с программным управлением.
— Сейчас, уже скоро, — говорит подполковник Швырев, взглядывая на часы. — Скоро он будет здесь…
Сегодня Швырев руководит полетами на полигоне. Я сижу рядом с ним, на вышке, в застекленном небольшом помещении. Внизу перед нами раскинулся полигон — огромная заболоченная равнина, местами поросшая чахлым кустарником, густо изрытая большими и малыми воронками. Только что в небе над полигоном отыграла, померкла радуга, и теперь медленно наплывают сумерки, и мишени — фанерные самолеты, ракеты и танки — постепенно теряют свои четкие очертания, расплываются, сливаясь с землей.
Несколько минут назад прошла над полигоном, отбомбилась очередная пара МИГов, вздрогнули стекла от взрывов, медленно поднялась в воздух и осела бурая земля, и наступила тишина — передышка.
Скоро в небе должен появиться самолет командира полка. Я с нетерпением вглядываюсь туда, где должна возникнуть маленькая черная точка, и ловлю себя на том, что волнуюсь.
— Сейчас, сейчас, уже скоро, — повторяет Швырев, и мне кажется, он тоже слегка волнуется. — Увидите, как работает командир…