А сейчас – дело. Нужно собирать материал для сборника, вообще начать редакторствовать. Нужно приглашать новых (на одних старых никуда не уедешь, жизнь уходит от них), а я не знаю, насколько в этом случае я могу быть самостоятелен. По-моему, например, следует пригласить теперь же: Блока, Сологуба, Ауслендера[53], еще кой-кого. Как бы не вышло у нас недоразумений! Вообще, веришь ли ты, что я не подведу? Выбор материала будет у меня параллелен моей собственной работе: “буду помещать только то, что ведет к освобождению человека”. Точнее формулировать трудно, ибо все, в конце концов, дело такта и понимания. Так вот: как ты думаешь?
Горький решительно отказался печатать авторов, которых предложил Андреев. Кроме того, он напомнил своему другу, а теперь, по сути, сотруднику его издательства о его ограниченных финансовых полномочиях:
О пределах твоей власти тебе напишет или скажет лично Константин Петрович, который скоро едет в Финляндию, а я скажу о литературе.
Мое отношение к Блоку – отрицательно, как ты знаешь. Сей юноша, переделывающий на русский лад дурную половину Поля Верлена, за последнее время прямо-таки возмущает меня своей холодной манерностью, его маленький талант положительно иссякает под бременем философских потуг, обессиливающих этого самонадеянного и слишком жадного к славе мальчика с душою без штанов и без сердца… Старый кокет Сологуб, влюбленный в смерть, как лакеи влюбляются в барынь своих, и заигрывающий с нею всегда с тревожным ожиданием получить щелчок по черепу; склонный к садизму Сологуб – фигура лишняя в сборниках “Знания”. Будь добр, не беспокой его ветхие дни и будь уверен, что он еще раз не напишет “Мелкого беса”, – единственную вещь, написанную им как литератором – с любовью и, по-своему, красиво…
Сборники “Знания” – сборники литературы демократической и для демократии – только с ней и ее силою человек будет освобожден…
Указанные тобою Сологуб и Блок боятся своего воображения, стоят на коленях перед своим страхом – куда уж им человека освобождать!
Письмо это било не столько по Блоку, к которому Горький впоследствии изменил свое отношение. Письмо больно задевало самого Андреева. То, что Андреев не был социалистом, а больше склонялся к анархистам, это было еще полбеды. Хуже было то, что Горький бил по самому больному месту Андреева – его страху перед жизнью, его болезненной влюбленности в смерть. Таким образом, Горький как бы говорил: где уж тебе, Леонидушка, освобождать человека, если ты сам находишься в патологическом плену мыслей о смерти.
Горький фактически поставил Андреева в двусмысленное положение. На Капри он дал ему карт-бланш на ведение сборников, на основании чего Андреев вступил в переговоры с писателями, а после окатил его холодным душем, напомнив и о пределах его финансовых возможностей, и о том, что единственным идеологическим диктатором в “Знании” остается он, Горький.
Надежда Андреева перестроить “Знание” на подлинно “товарищеских” началах рухнула.
Он с плохо скрываемой обидой ответил Горькому длинным письмом, в котором отказывался от редактуры сборников “Знания”, предоставив это К.П.Пятницкому. Письмо было написано в исключительно вежливых тонах:
