Возможно, один из истоков отрицательного отношения Горького к русскому народу лежал в его ранней биографии. И не только в истории с сожженной в Красновидове лавкой народника Михаила Ромася, в которой работал юный Алексей Пешков, одновременно занимаясь революционной пропагандой среди крестьян. Был и другой случай. Во время странствия по Руси в селе Кандыбино Пешков был зверски, до полусмерти избит мужиками за то, что вступился за женщину. Унизительное наказание, которому была подвергнута молодая крестьянка за измену мужу (голой везли на телеге по деревне и били кнутом), он описал в очерке “Вывод”, опустив все подробности о своем рыцарском поступке. Но травма эта оставалась в его душе на всю жизнь.
В “Истории русской литературы”, написанной Горьким на Капри, читаем:
Русский человек всегда ищет хозяина, кто бы командовал им извне, а ежели он перерос это рабье стремление, так ищет хомута, который надевает себе изнутри, на душу, стремясь опять-таки не дать свободы ни уму, ни сердцу.
А в статье “Две души”, написанной во время войны, он заявил: “У нас, русских, две души, одна от кочевника-монгола, мечтателя, мистика, лентяя… а рядом с этой бессильной душой живет душа славянина, она может вспыхнуть красиво и ярко, но недолго горит, быстро угасая”.
По убеждению Горького, Восток погубит Россию, только Запад может ее спасти. Поэтому “нам нужно бороться с азиатскими настроениями в нашей психике, нам нужно лечиться от пессимизма, – он постыден для молодой нации”.
Статья Горького прозвучала подобно разорвавшейся бомбе на фоне патриотических настроений, связанных с русско-германской войной. В редакцию “Летописи” приходили письма, некоторые из них содержали анонимные угрозы. Корней Чуковский, сотрудничавший с Горьким в это время, вспоминал, что иногда к письмам “было приложение – петля из тончайшей веревки. Такая тогда установилась среди черносотенцев мода – посылать «пораженцу» Максиму Горькому петлю, чтобы он мог удавиться. Некоторые петли были щедро намылены”.
Но не только черносотенцы возмутились статьей Горького. Возмутился и Леонид Андреев. В статье в журнале “Современный мир” он резонно заметил, что критика русской души в устах Горького звучит слишком “по-русски”, не имея ничего общего с западным типом самокритики. “Не таков Запад, – писал он, – не таковы его речи, не таковы и поступки… Критика, но не самооплевание и не сектантское самосожжение, движение вперед, а не верчение волчком – вот его истинный образ”.
А в письме к Ивану Шмелеву Андреев высказался о Горьком еще более откровенно:
Даже трудно понять, что это, откуда могло взяться? Всякое охаяние русского народа, всякую напраслину и самую глупую обывательскую клевету он принимает как благую истину… нет, и писать о нем не могу без раздражения, строго воспрещенного докторами. Ну его к лысому… А бороться с ним все-таки необходимо.
В 1921 году в парижской газете “Общее дело” Иван Бунин процитирует высказывание о Горьком из предсмертного дневника Андреева. Но процитирует не совсем точно.
Приведем точные слова Андреева:
