Кто-то из присутствующих прочел вслух сообщение одной из петербургских газет о том, что Леонид Андреев “заболел на нервной почве”, и при этом добавлялось, что “близкие и друзья писателя встревожены исходом болезни”.
Совершенно здоровый, веселый и всегда почти оптимистически настроенный Леонид Николаевич прочел сообщение досужего интервьюера, загоготал веселым, здоровым хохотом и с шутливой улыбкой на глазах обратился к присутствовавшим:
– Господа, очень прошу вас, рассказывайте всем, что вы видели меня сумасшедшим… За обедом я рычал, как пес, грыз куриные кости и после обеда рычал и бегал за вами.
Однако близко знавший Андреева Вересаев писал о его состоянии после смерти Шуры совсем иначе. По просьбе Андреева приехав на Капри, Вересаев сразу обратил внимание на то, как изменилась внешность его товарища: “За время, которое я его не видал, он сильно пополнел и обрюзг. Бросилось в глаза, какое у него длинное туловище и короткие ноги”.
Эту деталь можно было бы счесть случайной, если бы на нее не обратила внимание и молодая поклонница Андреева Вера Катонина, впервые увидевшая его на даче в Финляндии. Возможно, она была наслышана о его привлекательности и видела его портреты на открытках, которые тогда печатались большими тиражами.
И вдруг…
Его крупное туловище, широкие плечи, большая львиная голова с исключительно прекрасными, мелкими, правильными чертами лица, – на коротких ногах… Богатырский бюст Леонида Николаевича так не гармонировал с нижней частью туловища. Нельзя было отделаться от ощущения какой-то нелепой ошибки, которая могла внести такую дисгармонию в его мощную фигуру.
Прожив в доме Андреева несколько дней, Катонина обратила внимание на его любовь к карточной игре, которой он по ночам предавался со своими домашними. Само по себе это было обычное развлечение для дачников того времени. Необычным был ответ Андреева на удивленный вопрос Катониной, зачем он тратит столько времени на это бесполезное занятие.
“– Во время игры в карты я совершенно забываю себя, и мне легко дышать… а то очень тяжело жить, Вера Борисовна, тяжело чувствовать и носить себя.
Во всех беседах с Л.Н. впоследствии эта фраза выражала очень характерное для всей личности Леонида Андреева. Он всегда выражался: «тяжело чувствовать себя, свои мысли, тяжело жить, тяжело думать, тяжело сознавать свое собственное я»”.
Сын Вадим пишет, что отец во время жизни с его матерью совсем не вел дневник. Он как будто не нуждался в том, чтобы постоянно всматриваться в свою душу, в свое сознание и внимательно их изучать. Но если мы заглянем в его дневник до брака, мы увидим то же настроение, что заметила в позднем Андрееве Вера Катонина.
Ужасно тяжело быть человеком!
Разве не счастье хоть на секунду забыть о людях, забыть, что ты сам человек.
Все человеческое мне чуждо.
Но откуда эта тяжесть в душе, эти метания разума, которые отличали Андреева, находя отражение в его творчестве, так не совпадавшем с его реальной жизнью? Однажды он сказал брату Андрею: “Я был герцогом Лоренцо. Не я, но мой прадед, мой давний предок, посеявший свой жизненный опыт во тьме моего бессознательного”.
О каком герцоге Лоренцо шла речь? О том, которого он придумал для пьесы “Черные маски”, задуманной на Капри, дав ему имя простого каприйского рыбака Лоренцо Спадаро? Горький смеялся и говорил, что “герцог Спадаро” для итальянского слуха звучит так же нелепо, как для русского “князь Башмачкин”. На это он отвечал: “Это пустяки”, – и настаивал на условном характере пьесы. Но с братом он говорил вполне серьезно и едва ли мог назвать своим
Кто же этот герцог Лоренцо?
