В 1916-м году, когда он привез мне книги свои, оба снова почувствовали, как много было пережито нами и какие мы старые товарищи. Но мы могли, не споря, говорить только о прошлом, настоящее же воздвигало между нами высокую стену непримиримых разноречий.
Я не нарушу правды, если скажу, что для меня стена эта была прозрачна и проницаема – я видел за нею человека крупного, своеобразного, очень близкого мне в течение десяти лет, единственного друга в среде литераторов.
Разногласия умозрений не должны бы влиять на симпатии, я никогда не давал теориям и мнениям решающей роли в моих отношениях к людям. Л.Н.Андреев чувствовал иначе. Но я не поставлю это в вину ему, ибо он был таков, каким хотел и умел быть – человеком редкой оригинальности, редкого таланта и достаточно мужественным в своих поисках истины.
После смерти Шуры жизнь Андреева словно разломилась надвое. Многие знавшие его люди отмечали, что это был какой-то
В творческом плане он стал даже плодовитее. Пишет крупные произведения: повесть “Мои записки”, романы “Сашка Жегулев”, “Дневник Сатаны”. После драмы “Жизнь человека”, поставленной сначала Всеволодом Мейерхольдом в театре В.Ф.Комиссаржевской, а затем в Московском художественном театре Константином Станиславским и имевшей грандиозный успех, одна за другой появляются его новые пьесы: “Царь Голод”, “Черные маски”, “Анатэма”, “Дни нашей жизни”, “Екатерина Ивановна”, “Самсон в оковах” и другие. Вместе с Чеховым и Горьким он становится самым востребованным драматургом своего времени и, по сути, создателем своего,
Никогда прежде он не был так активен в публичном пространстве. Попытка редактировать сборники товарищества “Знание”, составление альманахов издательства “Шиповник” и руководство литературным отделом газеты “Русская воля” – только наиболее заметные вехи его общественной работы.
Именно во второй половине своей жизни он заявляет себя как незаурядный политический публицист. Во время русско-германской войны, в период Февральской и Октябрьской революций и Гражданской войны он пишет целый ряд статей и воззваний, в которых нет и следа от прежнего Андреева, принципиально не способного утвердиться на какой-то определенной общественно-политической позиции и даже страдавшего от этой своей неопределенности.
Названия его статей не говорят, а кричат: “Путь красных знамен”, “Убийцы и судьи”, “Перед задачами времени”, “Призыв”, “Гибель”, “К тебе, солдат!”. После Октябрьской революции, оказавшись в финской эмиграции, он в 1919 году пишет статью “SOS” (Спасите наши души), призывая государства Антанты, бывших союзников России по антигерманской коалиции, вмешаться в русские дела, не уклоняться от своих союзнических обязательств. Помочь России выйти из кровавого хаоса он призывает весь цивилизованный мир:
Ибо настало время, когда не за кусок земли, не за господство и деньги, а за человека, за его победу над зверем должны бороться люди всей земли. Поймите, что это не революция то, что происходит в России, уже началось в Германии и оттуда идет дальше – это Хаос и Тьма, вызванные войною из своих черных подполий и тою же войною вооруженные для разрушения мира!
Можно не принимать политические взгляды Андреева на русско-германскую войну и революцию. Кстати, его статья не была услышана ни русской эмиграцией, ни мировыми правительствами, и вовсе не она мотивировала прямую интервенцию Антанты, а совсем другие интересы. Но в своем глубинном человеческом пафосе он был прав. Мир раскололся, ощетинился. Наступила эпоха “крушения гуманизма”, о котором говорил его современник Александр Блок[56].
