И меня жизнь отдала силой любви во власть, не скажу пошлой, низкой женщины, но женщины посредственной, женщины, не имеющей ровно никакого продуманного и ясно сознанного идеала, живущей в смысле ума почти животной жизнью. Вся жизнь ее сплетена из одних побуждений чувства, в широком смысле этого слова, без малейшей примеси разума. И в этом заключается и сила Зинаиды, и гибельное влияние этой силы.
Важную роль в их отношениях сыграло и то обстоятельство, что, отстав от Зинаиды в учебе на один год, Андреев продолжал ходить в гимназию в Орле, когда она уже жила в Петербурге и посещала женские курсы, вливаясь в целую армию девушек из провинции, которые после окончания женских гимназий стремились к продолжению образования и обретению профессий, до этого доступных только мужчинам. Это была заря российского феминизма, главным достижением которого тогда стали женские Бестужевские курсы в Петербурге (среди их учениц Зинаиды Сибилевой не было).
Одной из первых русских феминисток (впрочем, такого понятия тогда еще не существовало) была княжна Вера Игнатьевна Гедройц (1870–1932), уроженка Орловщины и первая в России женщина-хирург. В начале девяностых она посещала частные медицинские курсы Петра Лесгафта, проходившие на его квартире. Леонид и Зинаида были знакомы с ней еще по Орлу. В Петербурге Вера Гедройц открыла частный пансион для девиц. При этом пансионе и проживала Сибилева до приезда Андреева. Так что, вероятнее всего, именно эти курсы Лесгафта на Фонтанке, 18 она и посещала.
Письма Андреева к Сибилевой из Орла в Петербург оставляют трогательное, но жалкое впечатление. Он жалуется ей на одиночество, хотя живет в большой и дружной семье. Тут же просит у нее прощения за эти жалобы и снова жалуется, ища поддержки у девушки, которая находится за тысячу верст и непросто устраивает собственную судьбу в чужом городе.
Именно в это время Андреев начинает пить. В состоянии опьянения он сочиняет и посылает ей стихи, написанные верлибром. Это первый известный опыт его литературного творчества.
Мы оба и к правде и к свету стремимся, хорошие люди мы оба – но в иных условиях жизни родилась ты, иная среда воспитала тебя – и нет у нас ничего общего… (?) Я – плебей: весь многовековый вымученный опыт моих предков, рабов и холопей, передал мне одно лишь смиренье пред всем: пред жизнью, пред начальством во всех его видах, пред страстями… Я смерти боюся, свободы не знаю, скованный вечно наследьем отцовским – холопскою кровью…
Но почему он
Действительно, одному лишь, пожалуй, хождению моему в дом Сибилевых можно приписать мое замечательно быстрое охлаждение и ту каторгу, а не жизнь, какую терпели оба мы с Зинаидой до самого ее отъезда на урок. Положительно враждебная мне атмосфера сибилевского дома с ее Николай Евграфовичем, сгорающим от бесплодного желания сбросить меня с лестницы, с сестрами, вечно иронизирующими…
Тем не менее это не мешает ему приударять за сестрами Зинаиды Натальей и Варварой, чтобы вызвать ее ответную ревность. Он ведет себя как абсолютный подросток. Например, в знак преданности Зинаиде и чтобы “пресечь себе все пути к измене”, он “совершенно остригся и обрился”. Результат был плачевный. “Мама, так та чуть не плачет, на меня глядя, а Андрюшка (младший брат. –
Ему тогда было уже 20 лет.
В это время Зинаида планирует приезд на каникулы и сообщает о намерении “жить на одной квартире”. Он отвечает: “Вашими бы устами, Зинаида Николаевна, да мед пить”.
