Я прямо-таки поражен был той быстротой, легкостью и решительностью, с какой она в каких-нибудь четверть часа распределила сорок рублей. Мы сидели в ее комнатке, ели колбасу, пили крепкий чай с дорогими, шоколадными конфектами (а перед этим мы пили чай по-китайски – без сахару) и рассуждали. Т. е. рассуждала (?) собственно она, а я только удивлялся. Оказалось прежде всего, что сорок рублей – вовсе уже не такие большие деньги. Было решено (??) так: пять рублей мы кладем в фонд (следующая вероятная получка предстояла месяца через два), десять рублей употребляем на встречу праздника; на остальные двадцать (пять рублей уже куда-то исчезло) я покупаю летнюю шинель (подержанную, за 10 целковых), а она себе шляпку.
Но от кого он получал эти деньги? Когда Леонид переехал в Петербург, они с матерью поменялись ролями. Если раньше семья сидела на его шее, то теперь он вынужденно сел на шею матери. В Орле было нетрудно найти частные уроки, а его художественный талант ценился среди невзыскательной орловской публики. Но в Петербурге, переполненном такими же бедными студентами, на место репетитора была жестокая конкуренция, а в его любительских способностях рисовальщика никто не нуждался.
В Петербурге Леонид впервые оценил героизм матери. Об этом есть трогательная запись в его дневнике:
Самая скверная сторона бедности – это ежеминутная забота о хлебе насущном, постоянная мысль о том, как бы здесь вывернуться, как бы достать где-нибудь деньжонок, как бы ухитриться на 30 к. устроить обед на 7 душ – эта сторона была мне незнакома. Я трудился, получал деньги, отдавал их матери – остальное меня уж не касалось. Я свое дело сделал – а там пусть она как хочет. Был обед – я даже не замечал, что он есть, до того бывал уверен в нем; не было – я кипятился иной раз, иной раз смеялся и голодал с чувством даже некоторого удовольствия… Благодаря этому я находился в блаженном неведении по части жизненных продуктов, и нисколько, конечно, не думал интересоваться, 10 или 9 копеек стоит фунт говядины.
Вообще цены деньгам я совсем не знал. С каким, помню, жаром приходилось мне иногда доказывать матери, что эти 20 к., которые мне необходимы на какую-нибудь прихоть, и не деньги даже. Ну что такое на самом деле 20 коп.? Пустяки, ничтожные пустяки, о которых и говорить-то нечего! Да, и вот только теперь, в Петербурге, понял я, что стоят эти 20 коп.
Едва приехав в Петербург, Андреев начинает тосковать по жизни в Орле, на которую совсем недавно в письмах к Сибилевой горько жаловался. В Орле было скучно и голодно, но
