Вот уже полторы недели, как я в Петербурге…
Впечатления! Можно в Орле прожить год и не испытать их столько, сколько испытал я их здесь за немногие дни. И нечего греха таить – мало хорошего узнал я здесь. Университет, который в настоящее реакционное время можно назвать совершенствованной, поправленной и дополненной Гимназией; Университет, который сперва отказывает мне в приеме вследствие дурной характеристики, а затем так же резонно принимает меня благодаря какому-то поручительству; полиция, всем заведывающая, все пронюхивающая, ибо она свой нос сует повсюду; полиция, следящая не только за поступками человека, но и за его мыслями, и не за теми только мыслями, которые воплощаются в свою естественную форму – слово, но и за теми, которые еще не являлись на свет Божий. Боишься не только говорить, но и думать. Каждую минуту над тобой висит дамоклов меч в виде дворника, подозрительно оглядывающего твою комнату, в виде городового, с подозрением провожающего глазами всякого студента. Я ничем не гарантирован, что даже этот дневник, которого я не даю в руки и близким мне людям, не попадет в грязные лапы какого-нибудь околоточного или сыщика.
Проклятый Петербург!
Наверное, здесь многое преувеличено. Едва ли сыскной полиции было дело до никому неизвестного студента из Орла. Тем более что за год с небольшим учебы в Петербурге он политикой не занимался. В свидетельстве, выданном при отчислении, сказано: “
Но то, что ему на первых порах докучали дворники, – это правда. Дворники были значительными людьми. Они не только мели улицы и дворы, разносили дрова по квартирам, но и выполняли охранные и надзорные функции, действуя заодно с полицией. Поскольку Андреев из-за бюрократических проволочек не сразу получил в университете вид на жительство, он первое время подвергался “ежедневным нашествиям докучливого дворника”.
Андреев оказался в столице не в лучшие для студентов времена. Хотя со времени убийства Александра II прошло уже больше десяти лет, а до первой всероссийской забастовки студентов 1899 года было еще далеко, любой студент одним своим внешним видом внушал полиции подозрение. Опознать же студента было несложно – достаточно взглянуть на картину 1881 года Николая Ярошенко “Студент”. И Леонид Андреев не был исключением.
Лекции тоже не пришлись ему по вкусу. Он не увидел в них какого-то нового смысла, в сравнении с учебниками. Да и сами лекторы ему не понравились.
В Гимназии нам задавали уроки, а здесь читают лекции. Не в силах я именно понять, в чем преимущество чтения лекций перед задаванием уроков. Не в том, что я в одном случае вижу мертвые буквы, а в другом слышу живое слово? Но насколько я пока слыхал это живое слово, для меня много интересней и весомей мертвая буква. Прежде всего некоторые профессора представляют собой только говорильные машины и притом дурной системы, так как постоянно заикаются и хрипят. Другие же, наоборот, слишком показывают, что они люди, и так кривляются и гримасничают на своих кафедрах, что напоминают или шутов, или одержимых бесами.
